Жена Хана

Ангаахай так трогательно боялась за него, так дрожала и плакала из-за каждой ссадины, трогала их пальчиками, промывала и по ее щекам катились слезы, а он думал о том, что никто и никогда по нему не плакал. И он становился уязвимым, он таял от этих слез, он жадно их поглощал, осушал губами и вытирал руками.

И ее волосы так пахнут, так благоухают, что его дурманит, завораживает этот запах.

— Улыбнись мне.

— Как я могу улыбаться, когда твое лицо в синяках? Как я могу улыбаться, когда вижу твою грудь в кровоподтеках?

— Так зарабатываются большие деньги.

— К черту деньги! Золото презренный метал и жизнь на него не купишь!

— Ошибаешься, маленькая птичка. Но я хотел бы, чтоб это было правдой.

— Мне страшно, что они убьют тебя…там, на ринге.

— Поверь, меня могут убить где угодно, но только не там.

— Никогда так не говори. Тебя не убьют!

И никто, кроме нее не боялся. Только она могла заплакать о нем, только ее лицо искажалось болью от его боли, только от нее он не ощущал смрада лжи.

И он начал верить в существование того самого слова. Нет, он не произнес его вслух. Оно казалось ему ничтожным. Но он теперь представлял, как оно выглядит, у него были голубые глаза, золотые волосы, белая кожа и нежный голос, руки-крылья и сладкие губы. И напоминала ему боль. Щемящую, острую, то яркую, то нежную.

Ангаахай научила его чувствовать, научила ощущать и стать зависимым от этих ощущений. Быть любимым ею. Видеть в ее глазах то, чего никогда не существовала это все равно, что узреть Бога или Дьявола.

Все говорят, но никто не видел…а он нашел, он даже держал в своих руках. Его личную религию, своего идола. И он ревностно берег его, прятал от чужих глаз, не позволял трогать руками. Чтобы не разбилось, не поранилось, не исчезло вдруг…Его счастье. Первое счастье в жизни. Невесомое, призрачное, тоненькое, как паутинка.

Хан ощущал эту паутинку кончиком языка на ее губах, страстными выкриками его имени, отражением своего лица в ее глазах.

Но это не умаляло бешеной похоти, адской страсти и постоянного голода.

Хан набрасывался на нее, как голодное животное, как одичалый человек, которого долго не кормили, и он готов жрать сырое мясо голыми руками.

А вместо этого целовать ее скулы, шею, плечи, вылизывать каждый миллиметр ее тела.

— Тамерлан…, я приготовила тебе подарок.

— Вижу, чувствую, — со стоном пробираясь горячими ладонями под тонкую ткань платья, сжимая ее спину и представляя, как сейчас овладеет ею.