Закон сильной женщины

— Откуда знаешь? — Воронов недоверчиво прищурился.

— А я кровь сдал, — признался неожиданно Ваня под улюлюканье и аплодисменты коллег. И тут же принялся неловко оправдываться: — Не мог же я выстроить весь персонал и начать его опрашивать. У меня таких полномочий нет. А когда твоя кровь капает в пробирку, а ты нервно улыбаешься, то спросить можешь о чем угодно.

— Это тебя тоже путана научила? — поддел коллега.

Иван не ответил, снова взглянув на капитана.

— Что удалось выяснить, Иван?

— В общем, принцип там такой… Как и везде, где анализы можно сдать анонимно… Платишь деньги.

— Стоп! — прервал его Воронов, приложив к губам указательный палец. — Номер телефона… Это обязательно?

— Нет. Можно самому звонить, спрашивать о результатах. Но некоторые, как я заметил, номера свои оставляют. И еще я заметил…

— Что, Иван? Не томи!

— Там есть камеры.

— Молодец! Может! Все может! Но… — Воронов сделал паузу, осмотрел сотрудников. — Но кто знает, работают ли камеры эти или это просто муляж. Второе — как долго хранятся записи. Третье…

И Воронов уставился на притихшего Ивана."

"— Тебе наличие камер не показалось странным, Иван? Как можно сохранить анонимность, если портрет твоего лица засветился на камере?

— Но своих имен-то там никто не называет, товарищ капитан, — заметил один из сотрудников.

— И номера телефонов, — задумчиво отозвался Воронов, не сводя глаз с Ивана.

По всему было видно, что тот что-то хочет сказать.

— Говори, Ваня, — позволил он.

— Я тоже подумал о том же, товарищ капитан, — признался он. — Какая к чертям анонимность, если вычислить, кому принадлежит плохая кровь, проще простого.

— И как это? — не поверил опытный коллега.

Его все время задевало, что Ваньке так неожиданно повезло. Он сам лично занимался распределением лабораторий для проверки между сотрудниками. Сам лично нарезал Ваньке кусок победнее, заранее зная, что там мимо, что там не выстрелит.

— Я сижу в коридоре, — начал объяснять Иван. — Подходит моя очередь. Камера зафиксировала время, когда я вошел в кабинет. Допустим, десять тридцать пять.

— И что? — фыркнул все он же.