Загадочное происшествие в Стайлзе

Я опять ничего не сказал, и через минуту она продолжила:

– Поймите меня правильно. Я была с Джоном честной. Сказала ему правду, что он мне очень нравится и я надеюсь, это чувство усилится, но я в него не влюблена. Джон заявил, что это его вполне устраивает, и… мы поженились.

Мэри надолго замолчала. Нахмурив лоб, она словно вглядывалась в те ушедшие дни.

– Я думаю… я уверена… сначала Джон любил меня. Но мы, очевидно, плохо подходим друг другу и почти сразу же стали отдаляться. Я Джону надоела. Малоприятно для женской гордости в таком признаваться, но это правда.

Должно быть, я что-то пробормотал о несходстве взглядов, потому что она быстро продолжила:

– О да! Надоела… Но теперь это уже не имеет значения… Теперь, когда наши пути расходятся…

– Что вы имеете в виду?

– Я не намерена оставаться в Стайлз-Корт, – спокойно объяснила Мэри.

– Вы с Джоном не собираетесь здесь жить?

– Джон может жить здесь, но я не буду.

– Вы хотите его оставить?

– Да.

– Но почему?

Она долго молчала.

– Возможно… потому, что хочу быть свободной!

Когда она произнесла эти слова, передо мной вдруг возникло видение: обширное пространство, нетронутые леса, нехоженые земли… Я почувствовал, что могла бы значить свобода для такой натуры, как Мэри Кавендиш! На мгновение я увидел ее такой, какой она была на самом деле, – гордое, неукротимое создание, так же не прирученное цивилизацией, как вольная птица в горах.

– Вы не знаете… не знаете, – сорвался с ее губ приглушенный крик, – какой ненавистной тюрьмой было для меня это место!

– Понимаю, – пробормотал я, – но… но не предпринимайте ничего поспешно!

– О-о! «Поспешно»! – В голосе Мэри прозвучала насмешка над моей осмотрительностью.

И тут у меня вырвались слова, за которые через минуту я готов был откусить себе язык:

– Вы знаете, что доктор Бауэрштейн арестован?

В тот же миг холодность, подобно маске, закрыла лицо Мэри, лишив его всякого выражения.

– Джон был настолько любезен, что сообщил мне об этом, – спокойно отозвалась она.

– Ну и что же вы думаете? – невнятно, еле ворочая языком, спросил я.

– О чем?

– Об аресте.

– Что я могу думать? По-видимому, он немецкий шпион. Так Джону сказал садовник.

Лицо Мэри и ее голос были совершенно холодны, не выражали никаких эмоций. Любила она его или нет?

Мэри отступила на шаг и дотронулась до цветов в вазе.

– Совсем завяли, – бесстрастно констатировала она. – Нужно поставить новые. Вы не могли бы чуть посторониться? Благодарю вас, мистер Гастингс.