За короля и отечество

Почти суеверный страх наполнял ее здесь, в кругу древних камней. Старше Рима они были, старше даже бриттов; они стояли уже здесь, у моря, когда ее предки впервые ступили на этот берег. Это место обладало своей энергией; столетие за столетием наслаивалось здесь эхо одних священных стихов на другие, и эхо это отдавалось у нее в костях, когда она миновала очередную стоящую глыбу. Она приложила руку к холодной поверхности одного из камней и отдернула ее, как от ожога, готовая поклясться, что ощутила, как мертвый камень жужжит от избытка энергии у нее под ладонью.

Бренна МакИген, также ощущавшая себя не в своей тарелке, не стала спорить.

В конце концов, может же показаться, что камень жужжит?

— Для чего использовалось это место? — спросила Бренна вслух, ибо ей хотелось услышать живой человеческий голос в этом колодце тишины; впрочем, она была уверена в том, что шепот ее не долетит до берега, ибо ветер дул с моря.

Моргана в ответ тоже зашептала вслух, ибо ощущала себя так же неуютно.

— Говорят, на этом месте поклонялись богу юности. Браки заключались на этом месте с тех пор, как британские кельты впервые высадились на этих берегах — за много веков до римлян. В моей семье — а мы все друиды по прямой линии — говорили еще, что в этом кругу короновали королей, улаживали пограничные распри и обручали королев.

— А ты… Ты тоже обручалась здесь? — спросила Бренна.

Острая боль утраты пронзила Моргану, отчего Бренна, спохватившись, забормотала извинения.

— Да нет, ничего. По-своему я любила Лота Льюддока, и очень крепко. Впрочем, я уверена, что на том свете ему покойно. Он был хороший отец, замечательный король, достойный муж. Вспыльчивость была его главным недостатком, но он мог быть и мягким, и добрым. Да, я обручалась с Лотом Льюддоком в этом кругу камней. Ну конечно, — добавила она со вздохом, — я была гораздо моложе тогда.

Боль все не утихала, и Бренна поняла, что Моргана родила королю Гододдина и других детей, помимо двух известных ей сыновей, — мальчиков и девочек, умерших кто от лихорадки, кто от других детских болезней, уносивших множество жизней до появления антибиотиков, аспирина и прочих чудодейственных средств, принимаемых в эпоху Бренны как нечто само собой разумеющееся.