Хочу тебя любить

Трудно оторвать взгляд, даже когда он молчит, и полагается слушать его жену.

– Когда я писала эту книгу, мне просто хотелось закрыть некоторые воспоминания и больше к ним не возвращаться… – говорит Градская с трибуны.

– А получилось, что по всему миру разнесла, – замечает Ярослав Сергеевич в свой микрофон и как-то двусмысленно ухмыляется.

Зал взрывается смехом. А мне вдруг неловко становится. Я тоже читала эту книжку, там много секса. Очень откровенного. Я бы сказала, даже разнузданного секса.

– Неужели все это действительно правда? – шепотом обращаюсь к девочкам.

Однако ни одна из них на вопрос не реагирует. Неотрывно смотрят на сцену.

– Он такой красавчик, – вздыхает Лена мечтательно. – Сколько ему сейчас?

– Тридцать два, – отвечает Катя.

– А дети-то совсем не маленькие…"

"– Ну, так им было по восемнадцать в бункере. А в двадцать один они уже поженились.

– Младшенький сынишка на него похож, а старший – на нее. Прикольно.

– Все, девочки, тихо!

– …Кроме того, что эта история основана на реальных событиях, в нее заложен важный железобетонный посыл, – вещает Ярослав Сергеевич уже серьезно.

Презентация заканчивается, Градские с детьми покидают зал, гаснет свет, и на экране появляются первые титры, а у меня по коже не прекращают носиться мурашки. Последние слова мужчины застревают в моей голове и никак не хотят оттуда уходить.

Работают ли они? Или сказаны лишь для того, чтобы произвести впечатление?

Ответа я так и не нахожу. Но фильм заставляет меня не то что плакать… Буквально рыдать. Сначала от горя. А в конце – с не меньшей силой от радости. Хорошо, что, кроме меня, таких рыдающих в зале немало. В один из самых тяжелых моментов срабатывают часы Бойко, но на это никто не обращает внимания. Да и я сама. Просто снимаю их и прячу в сумку.

Из кинотеатра выхожу совершенно обессиленной, но вместе с тем счастливой.

Едва поднимаюсь на свой этаж, звонит телефон. Я смотрю на экран, только вижу имя абонента, и пульс взлетает. Благо часы так и не надела. Орали бы сейчас на весь подъезд.

Не меньше четырех гудков пропускаю. Убеждаю себя не принимать вызов. И… Все равно принимаю.

– Алло!

– А-а… Аве, Центурион.