Вы признаны опасными

 – Чтоб уж пролило так пролило!"

"Ужинали отварной картошкой с лисичками в сметане – как любил Василь Сергеич. После ужина Ерохин вышел из дома посмотреть закат. Размякшее солнце таяло в дымке, растянувшейся вдоль горизонта. Над ним небо светлело до прозрачности, как озерная вода, и где-то высоко-высоко из этой прозрачности выплывала первая звезда – яркая, чистая.

Деликатно завибрировал телефон.

– Слушаю.

– Не знаю, где ты это записал, – сказал Угличин, по привычке переходя сразу к делу. – Но наши утверждают, это не помехи.

– У соседа в доме прослушку поставил, – думая о своем, пробормотал Ерохин. – Принимающую низкие частоты. Не помехи, говоришь…

– Василь Сергеич, ты там сам принял, что ли? – осведомился Угличин. – Какие еще низкие частоты?

Ерохин отключил телефон.

– В слуховом аппарате, – в пустоту сказал он.

Налетел ветер. Ерохин закрыл глаза, слушая, как шумят вокруг старые яблони, посаженные еще его дедом.

Что-то захрипело поблизости, и с щелчком включился динамик.

– А я на зоне был фартовым пацаном! – заорал певец. – Да, тля, фартовым, тля, фартовым, тля, пацанчиком!

Ерохин дернулся как от удара и широко открыл глаза.

За соседским забором загорланили, завопили, перекрикивая друг друга. Захлопали двери, кто-то выматерился от души, споткнувшись об порог.

– Вован, где бухло? – загнусавил женский голос.

– Я те чо, неясно сказал? Дура, блин.

– Да пошел ты!

– Сама пошла!

Ерохин с окаменевшим лицом отодвинулся в тень.

– Сукой буду, вискарь брали!

– В багажнике глянь.

– Я не понял, а чо с музоном?

– Паш, врубай!

И Паша врубил.

– Все девки будут наши! – надсадно взвыл певец. – Скажу я, не тая: коль бабе кинешь сотку, она уже твоя!

«Всегда вокруг них дерьмо и разорение», – внезапно припомнилось Ерохину.

Остервенело залаял алабай.

– Пристрелю, сука!

– Мальчики, это кобель!

– Правильно, сука у нас – это ты.

Заржали радостно и удовлетворенно. Кто-то проломился через малинник к забору и встал к Ерохину лицом. Зажурчала струя.

«Сожрут они нас, Вася, и не подавятся».