Всполохи на камне (СИ)

Никаких личных вещей оставлять не позволял, никаких перестановок и тому подобных вольностей, до которых охочи женщины, чувствующие себя обязанными обуютить жилище несчастного одинокого холостяка.

Так думали они. А я был совершенно счастлив. Свободный, здоровый, как бык, имеющий своё, очень прибыльное, дело, активный во всех смыслах, а потом бац… и я какаю в памперс.

Такого опыта набрался за время после аварии, что теперь могу тренинги вести, рассказывать о том, как лучше лежать, когда справляешь нужду, как и чем удобнее чесать под гипсом, что есть, чтобы памперс не протек.

Многие фыркнут, скажут, что фу, какая гадость. Полностью согласен, я бы тоже раньше так сказал, но теперь мнение мое кардинально изменилось. Очнувшись после аварии, в какой-то замшелой больнице, я сразу понял, что самый страшный аттракцион в Диснейленде, просто качельки для трехлеток, по сравнению с ощущением полного бессилия и ужаса в реанимации.

Там фильмы ужасов нужно снимать, а не людей лечить. Слабый сердцем человек просто не вынесет одного вида этой палаты.

Потом переезд в Москву, операция, консультации врачей, лечение в стационаре.

И вот, я живу у мамы, пара недель теперь, как пять лет. Столько энергии у родительницы давно я не видел, она словно ожила, помолодела. Понятно, что переживала, но моё нахождение в ее доме восприняла, как личный вызов.

А я пытался не сойти с ума от постоянной опеки и бесконечных разговоров. Терпел, понимая, что буду последней скотиной, если сорвусь на мать. Благо, что прогресс в выздоровлении был впечатляющим, врачи хвалили и обещали снять с меня гипс быстрее, чем предполагалось.

Вероятно, что мое желание победить беспомощность, заставляло кости срастаться быстрее. Главное, чтобы хватило терпения дожить в здравом уме до этого выздоровления.

Один из способов — приглашение гостей. За две недели я увидел столько родственников, сколько мне видел уже лет десять.

Мама считала, что такие встречи меня приободряют, что поддержка близких исцеляет лучше лекарств. Не знаю, как насчет исцеления, но бодрость была, я, прямо таки, искрился от неё. От злости. Вот и был я теперь, почти постоянно — злой и бодрый.