Возвращается муж из командировки… (СИ)

Но не стал копаться в причинах такой своей внезапной веры.

— Хорошо. Тогда прощайте. Я со всеми проблемами разберусь сам.

Что-то еще промелькнуло в ее глазах. Непроницаемость сползала с ее лица, но те эмоции, которые там проявлялись — я их не понимал. И не хотел понимать. Она мне никто, и на ее эмоции мне плевать.

— Почему ты не хочешь принять помощь, Егор?

Помощь? Она называет это — помощью? Нет, это не помощь. Это — подачка.

— Тридцать лет прошло, Ада. Тридцать. А ты так и не поняла, что не все в этой жизни можно купить за деньги.

Эти слова я буквально выплюнул. И мне было уже плевать, что я снова говорю ей «ты». Какая разница, как я к ней обращаюсь? Это наш с ней последний разговор.

— Почему ты так жесток со мной, Егор? — спросила она вдруг тихо.

И это слова что-то сорвали во мне. Еще секунду назад я твердо был уверен, что сейчас развернусь и уйду. И никогда, никогда больше не скажу ей ни слова. А теперь — теперь я говорил. Еще как говорил. И с каждым словом все громче и громче."

"— Я жестокий? Я жестокий?! Ах, это я — жестокий?! Я тебе только один эпизод расскажу! Только один! Ты знаешь, как я в детстве проводил все дни накануне Восьмого марта? У отца на работе.

Он специально узнавал у воспитательниц, в какой день дети будут делать открытки для мамы на Восьмое марта — и в это день не отводил меня в детский сад, а забирал к себе на работу. Потому что он, блядь, не знал, как объяснить своему сыну, почему все дети рисуют открытку маме, а мне ее рисовать некому. У меня ни мамы, ни бабушки, ни тети, и, вообще — ни-ко-го. Только батя, но ему дарить открытку на Восьмое марта как-то не то. И он приводил меня к себе на работу, сажал за свободный стол, мне давали листы бумаги и ручку, чтобы мне было чем заняться, и чтобы я никому не мешал. И вот на черновиках каких-то то ли статей, то ли научных работ, ручкой, я и рисовал открытку дорогой мамочке. И это только один случай, — под конец я уже орал. — Один! — я выставил вперед руку и почти ткнул указательным пальцем ей в лицо.

А потом так же резко опустил руку. У меня кололо в боку, и было такое дыхание, будто я только что кросс пробежал с рекордным временем.

Ада вдруг всхлипнула. Глаза ее блестели.

— Не смей! — я уже буквально ревел как раненый зверь. — Не смей тут мне рыдать! Я тебе все равно не поверю. Я тебя… я тебя… — последние слова я то ли не смог произнести, то ли ими захлебнулся.

Ада резким движением оттерла глаза.

— Хорошо. Это ничего. Это… это не имеет значения, ты прав.