Восемь обезьян

 — Такая крепкая была женщина, такая здоровая… такую, как говорится, об асфальт не расшибешь…

В душе у нее шевельнулось страшное подозрение.

Она вспомнила, как побагровела Камнеедова во время их разговора, как она едва не задохнулась. Неужели это она, Надежда, довела ее до смерти своей актерской игрой?

Да нет, не может быть! С такими слабыми нервами Нинель Борисовна не смогла бы и года проработать на своем посту!

— Да, с виду-то она и правда была здоровая, — продолжала между тем уборщица. — И не только здоровая… характер у нее был — ужас, что за характер! Шайтан, а не женщина! — Уборщица снова смущенно закрыла рот ладонью.

— Может быть, аллергия?

— Ну да, я так и сказала. От нее она как раз и померла. Вызвали «Скорую», но уже поздно. Доктор сказал, что это анфи… ампи… антибиотический шок.

— Может быть, анафилактический?

— Ну да, я так и сказала. Доктор сказал, что это у нее от какого-то запаха могло случиться.

— Надо же, какое несчастье! — вздохнула Надежда.

Слова уборщицы немного успокоили ее — Камнеедова умерла от какого-то запаха, на который у нее была аллергия, а не от артистического занудства Надежды…

— Да, несчастье! — Уборщица пригорюнилась. — Все так плакали, так плакали… так что начальник всех по домам отпустил, все равно, говорит, вы работать не можете. Так что идите, женщина, у нас закрыто! Идите, мне домывать нужно, и тоже домой пойду.

— Что же мне делать? — протянула Надежда. — Я ведь как раз у нее, у Нинели Борисовны, в кабинете свой телефон оставила. А я без него, без телефона своего, буквально как без рук. У меня в нем все номера нужные записаны…

Надежда жалобно взглянула на уборщицу:

— А никак нельзя в ее кабинет зайти? Я бы только посмотрела, там мой телефон или нет…

— Что вы, женщина! — Уборщица замахала на нее руками. — Это никак нельзя! Не положено! Если кто узнает, меня с работы выгонят, а мне без работы никак нельзя…

— Да кто же узнает-то? — продолжала уговаривать Надежда.

— Так-то оно так, а только мало ли что. Я из-за вас, женщина, работу потерять не хочу…

Последняя фраза прозвучала как-то задумчиво, как будто в конце его стояла не точка, а многоточие, оставляющее надежду на дальнейшие переговоры, как будто уборщица была не до конца уверена в собственных словах.