Восемь обезьян

Если в этом месяце я к племяннице уезжала, а в том было теплее, почему же в этой платежке семьсот двадцать, а в той семьсот пятнадцать? Когда я в этом месяце уезжала…

Лицо Камнеедовой выглядело так, как будто помидоры ее щек быстро и неотвратимо дозревают. Глаза ее стали еще более выпученными, а волосы встали дыбом. Надежда почувствовала сильнейшее желание отойти как можно дальше, но посчитала это минутой слабости и смотрела твердо.

— Женщина! — рявкнула Камнеедова. — Какая племянница? Какая собака? Чего вы от меня хотите?

— Племянница моя родная, хотя нет… она мне двоюродная, но все равно как родная, а собака — эрдельтерьер, но когда одна, лает прямо как какой-нибудь пудель… — Надежда вспомнила свою приятельницу Муську Василькову и попыталась говорить таким же визгливым голосом.

— Женщина! — попыталась прервать ее Камнеедова. — При чем тут ваш пудель? Если у вам… у вас… если вопросы по оплате, почему вы ко мне пришли? С этими вопросами вам нужно в бухгалтерию!"

"— А я и пришла в бухгалтерию, только они какие-то непонятливые.

Все лицо Камнеедовой побагровело, она расстегнула верхнюю пуговицу блузки, но все равно дышала тяжело и хрипло, как будто только что бегом поднялась на двадцатый этаж.

Надежда устыдилась, но в глубине ее души шевельнулась неуместная гордость: надо же, она сумела довести до приступа мелкую начальницу, прошедшую огонь, воду и медные трубы! Однако как бы тетка копыта тут не откинула, неприятностей потом не оберешься…

Она обошла стол, взяла из руки Камнеедовой пузырек и участливо спросила:

— Сколько?

— Тридцать… — хрипло выдохнула та.

Надежда накапала тридцать капель, долила минеральной воды из бутылки и поднесла к губам чиновницы. Та выпила, дыхание ее стало немного ровнее.

— Окно… — проговорила она, немного отдышавшись.

Надежда кивнула и открыла окно. В кабинет хлынул с улицы сырой холодный воздух, и Камнеедова стала приходить в себя.