Воронцов. Перезагрузка. Книга 5

Точно, XIХ век в Англии — время серьёзных потрясений. Промышленная революция… Неудивительно, что Ричард не спешил возвращаться.

— Тут я смогу быть полезным, — уверенно ответил Ричард. — Я хороший врач, многому обучен.

— Моей жене, — я кивнул на Машу, которая с интересом следила за нашим разговором, — в конце апреля-начале мая рожать. Повитуха то у нас есть, но я в город-то ездил, чтоб лекаря найти — всё же хочется быть уверенным, что всё будет хорошо при родах.

Лицо Ричарда просветлело — он понял, почему я так заинтересовался его медицинскими навыками.

— О, за это не волнуйтесь! — воскликнул он с уверенностью. — Я смогу наблюдать и за беременностью, и роды принять правильно. В Лондоне я практиковал в клинике династии доктора Харви, который изучал кровообращение. Знаю много нового, чего здешние лекари ещё не применяют.

Это была отличная новость. Уильям Харви — один из величайших медиков семнадцатого века, открывший кровообращение. Если Ричард практиковался в его клинике, значит, он действительно получил лучшее медицинское образование, доступное в XIХ веке.

— Значит, по рукам, — сказал я, протягивая ладонь.

Мы пожали друг другу руки, скрепляя наш договор. У меня словно гора с плеч свалилась — теперь я мог быть спокоен за Машу и нашего будущего ребёнка. Хотя бы отчасти.

Маша, заметив моё облегчение, положила руку мне на плечо:

— О чём вы договорились? — спросила она.

Я повернулся к ней, не в силах скрыть радость:

— Ричард — врач, Машенька. Настоящий доктор, с европейским образованием.

"Глаза Маши расширились от удивления, а потом в них появилось то же облегчение, что испытывал и я.

— Правда? — прошептала она, переводя взгляд с меня на англичанина. — Он правда поможет?

Я кивнул и перевёл её вопрос Ричарду. Тот улыбнулся и ответил по-русски, медленно, с сильным акцентом, но довольно понятно:

— Да, госпожа. Я помогать. Всё быть хорошо.

Машенька просияла и неожиданно для всех нас, включая себя, расплакалась.

Я обнял её, успокаивая, а Ричард тактично отвёл взгляд, делая вид, что его чрезвычайно заинтересовала фарфоровая чашка.

— Всё будет хорошо, солнце моё, — прошептал я Маше. — Теперь всё будет хорошо.

И впервые за долгое время я действительно верил в то, что говорил.

Вечер продолжался.