Вольному - воля

– Угомонись, в натуре!

– Не, братка, ты мне скажи, чо за дела! – шатаясь словно на ветру, пьяно проговорил Зубодер. – Такая тачка возле дома стопорнула, а она зевнула...

– Сам ты зевнул, – усмехнулся Ролан. – На ногах не держишься, а рога выставляешь!..

На Леньку смешно было смотреть. Грязный, весь в пыли, подбородок стесан после неудачного падения.

– Кто мне рога наставляет? Маринка? – набычился он.

– Ну ты точно рога в землю упер! Рогомет, в натуре... На фига тебе этот «Хаммер»? Чего ты на Маринку наехал?

Ролан и сам был выпивший, но голова соображала ясно и ноги держали крепко.

– Ты чо, не въезжаешь, тачку продать можно. Те чо, бабло не нужно?

– Землю пахать надо, тогда бабло будет...

– Ты чо, в натуре! Пусть негры пашут!

– Лучше негром быть, чем таким бараном, как ты!.. Кому бы ты «Хаммер» сплавил, а? Кто его у тебя купит?

– Кто ищет, тот всегда найдет...

– Приключения ты найдешь, на свою задницу. В «Хаммере» пацаны были, может, братва. Они тебя, ишака, самого на флаги бы порвали.

– Ты базар фильтруй... – сказал Зубодер и пьяно икнул. – Они от меня как те козлы убегали...

– Чтобы не связываться с тобой, бараном. Иди проспись, завтра поговорим... Завтра сам будешь себе шерсть с копчика рвать...

– Не, спать не хочу... И не баран я... Выпить дай...

– Пошли.

Ролан завел его в баню, где в трапезной был накрыт стол, а в парилке стояла раскаленная докрасна каменка. Водку пили здесь, чтобы не смущать спящих в доме детей. Ролан так решил, и Зубодер вынужден был с ним согласиться.

Он разлил по стаканам чуточку мутноватую, но не сильно пахнущую сивухой жидкость. По сто грамм на брата. Зубодер хватанул свою дозу, не чокаясь. Он был в таком состоянии, что ничего фактически не соображал.

– Делом нужно... заниматься делом, братан... – глядя куда-то в пустоту, заплетающимся языком сказал он. – Тачки брать... Тачки денег стоят.

Зубодер сложил руки на столе, уронил на них тяжелую голову и тотчас захрапел.

Ролан немного обождал, перекурил, затем растормошил Леньку и помог ему дойти домой.

Марина сидела в спальне у трюмо, в ночной рубашке, с распущенной косой. Глядя на себя в зеркало, гребешком чесала волосы.