Волчья песнь

Гордо на шаг отступил, когда Элизабет сгребла в охапку сыновей, прижимая их к себе так близко, как только могла, ее руки едва были в состоянии обхватить всех троих одновременно. Она терлась лицом об их щеки, желая ощутить на них свой запах, а на себе — их. Альфа во мне ощетинился при мысли о том, что моя стая будет пахнуть как другая, но я одернул себя. Дело было не в этом. Во всяком случае, не для нее.

Марк провел руками по их остриженным головам, смешивая свой запах с запахом Элизабет.

Картер с Келли плакали, прижимаясь к матери.

Марк двинулся к Гордо. Гордо же в свою очередь даже не шевельнулся. Они стояли, уставившись друг на друга, разговаривая на безмолвном языке, которого я понять не мог.

Джо по-прежнему не отводил от меня взгляда, даже когда мать прижимала его к себе.

— Ваши комнаты до сих пор в вашем распоряжении, — произнес я. — Думаю, вам захочется немного отдохнуть.

И поскольку больше не мог этого выносить — не мог больше выносить его близости — я ушел.

* * *

Закрыв за собой дверь старого дома, я привалился к ней, пытаясь дышать.

Я не был здесь уже очень давно. Хотя он и принадлежал мне. Робби давненько переехал в главный дом к Беннетам, так что этот обычно пустовал. Но мы продолжали содержать его на всякий случай. На случай, если нам понадобится больше места. Если стая расширится. Если придут люди в поисках убежища.

Если остальные вернутся домой.

Элизабет и другие члены стаи по очереди убирали его. Проветривали комнаты. И хотя мы обычно делили все обязанности, в этом мне принимать участия не позволяли.

Потому что, несмотря на то, что пятно на полу давно вывели, я знал, что кровь моей матери впиталась в кости дома.

Мама присутствовала здесь повсюду.

Большую часть ее одежды раздали после того, как я дал свое согласие.

Однако мама заключалась не в вещах, которые она носила.

Она осталась в каждом углу этого дома.

На моем ухе вновь появились мыльные пузыри.

Здесь мама нервничала, потому что к нам в гости придут Беннеты, а они ведь такие шикарные и утонченные.

Тут она поставила свою подпись и расторгла брак.

Стояла рядом со мной на кухне и спрашивала, почему я плачу. А я говорил ей, что больше не могу плакать, потому что теперь я должен быть мужчиной.

Показала на карте, куда переехал мой друг, сказав, что в Грин-Крик никто никогда не остается.

Она была моей стаей. Моей самой первой стаей.

— Ах… — я отчаянно пытался сделать вдох.