Весеннее жертвоприношение

Хейке сразу же поспешил за ней, но не знал так хорошо лестницы в Элистранде, как она, поэтому он естественно отстал. Она вбежала в свою комнату и зажгла свечи. Задохнувшись и смеясь, она ждала его.

— Теперь мы подыщем комнату для тебя, — быстро сказала она, не дав ему возможности выступать с новыми заверениями, ибо сейчас платонические чувства ей больше не нужны.

«Боже мой, неужели я так мелочна? — подумала она. — Неужели не могу проявить большего понимания?»"

"Однако она знала, что на это ответить.

Она хотела жить в спокойствии и стать для Хейке лучшим другом, только бы он потушил пылающий в ней огонь. Полурешения ее больше не устраивают. Она не перенесет, если будет так продолжаться и дальше. Сейчас она жаждала его, и Винга даже немного испугалась своей собственной страстности. Неужели она в самом деле столь ярко выраженное… как это говорится? Сексуально ненасытное существо? Какое отвратительное слово. Неужели нельзя найти лучшего выражения?

Она была уже в комнате, соседней с ее собственной и поставила свечу на стол.

Из большого выдвижного ящика Винга достала постельное белье и запустила подушкой прямо в лицо Хейке.

— Держи ее, пока я стелю постель!

Они, смеясь, бросали подушки, помогая друг другу.

— Здесь холодно, — дрожа заявил он.

— Не удивительно. Я не принимала ни одного гостя после того, как переехала сюда! Но между нашими комнатами есть дверь, мы откроем ее, и ты будешь согреваться теплом, исходящим от меня. Я тоже буду чувствовать себя несколько уверенней.

Он грустно взглянул на нее и пробормотал:

— Не знаю, считать это комплиментом или нет.

Винга весело рассмеялась, и ей показалось, что сейчас она в какой-то степени взяла верх над ним.

Лежа в своей постели и зная, что он находится так близко, что даже слышно его дыхание, она испытала чувство гордости от охватившей ее радости. Вожделение утихло, и все казалось ей чудесным и правильным.

10

Бледный серп луны не мог осветить всего множества окон Гростенсхольма.

Ее свет почти не отражался в стеклах.

Внутри стояла ночная тишина. Ларсен спал, и на его губах играла тонкая усмешка. Может быть, он все еще думал о торжественном назначении гофмейстером? Да, только у Ларсена могла родиться мысль назвать церемонию его возвышения торжественной… Может, он видел свое будущее, лепил уже из себя полного владельца поместья?

Судья Снивель в своей огромной комнате спал гораздо хуже, а, если говорить правду, отвратительно.