Весеннее жертвоприношение

Но ничего, кроме темноты и густой завесы падающего за окном снега, он не увидел.

— Плохо — ответил он. — Снивель засел там, словно огромная, жирная жаба, и стережет свои сокровища. Мои сокровища. Едва ли у него появляется мысль о выезде оттуда.

— Знаю.

— Он тебе не докучает?

— Если бы! Он ненавидит меня, Хейке. Ненавидит за то, что суд вернул мне Элистранд, и за то, что мне присудили деньги, которые его племянник, адвокат Сёренсен, обманным путем отнял у моего отца. Мне сейчас хорошо, слуги верны мне, в Элистранде порядок.

Да ты сам видел, когда мы обходили хозяйство. Конечно, мне достается. Но для Снивеля одно лишь мое присутствие в уезде — как бельмо на глазу.

— Какие неприятности он тебе приносит?

— Сначала пытался выжить меня из уезда, распуская слухи, порочащие мою честь. Не получилось, поскольку нас, Людей Льда, всегда любили в Гростенсхольмском уезде, а Снивеля никто не любит. Потом пытался повредить лесопилку, лодки, рыболовные снасти, нанести урон урожаю и лесам. Спасибо людям, окружающим меня.

С их помощью я все восстановила и вернула утерянное. Мне как будто помогают какие-то высшие силы. Каждый раз, когда кажется, что придется сдаться, неожиданно приходит помощь — то деньги, то зерно, то еще что-либо. Люди, обязанные моему отцу за то или иное…

Она задумалась, словно сбитая с толку. Хейке отвернулся от нее, чтобы она не смогла прочитать в его глазах, откуда поступала эта помощь…

Винга вышла из задумчивости.

— Но постоянная травля Снивеля сильно действует на нервы, Хейке. Чувствую себя измотанной.

— Но так же нельзя, — сердито воскликнул он. — Не может же это продолжаться бесконечно!

— Да, я тебе не рассказала о самом скверном. Одному моему конюшему показалось, что он видел, как человек Снивеля крутится возле нашего сарая. И на следующий день, когда я ехала в экипаже, на крутом спуске с горы перед морем сломалась задняя ось. Ее кто-то подпилил.

Хейке вскочил и нервно стал ходить по комнате.

— Его надо выгнать, — произнес он приглушенным голосом. — Нужно! Тотчас же! Боже, дом-то ведь мой, у него нет никакого права владеть им.

Но, благодаря тому, что он судья, никто не может судить его. Или правильнее: никто не осмеливается!

— А адвокат Менгер?

— У меня, Винга, не хватает смелости обратиться к нему еще раз. Он совершил настоящий подвиг, когда спас Элистранд для тебя, большего мы не можем требовать от смертельно больного человека. Снивель изобьет его.

— В суде?

— И там тоже. Не только в переносном смысле, но и буквально.