Ведьмак. Перекресток воронов (Анджей Сапковский)

— Вы его здесь делаете? В храме?

— Да. После нашего совместного врачевания ты мне понравилась, Врай. Но рецепт я тебе всё равно не дам.

***

Временами ему казалось, что он умер. А потом боль возвращала его к жизни.

А после наступало завтра, и всё начиналось сначала.

Глава двадцатая

...не всё ещё потеряно;

воля несокрушимая, вечная ненависть,

мысль о мщении, и ещё —

Смелость, что не даст отступить,

не позволит склониться, и главное —

не даст себя растоптать.

Джон Мильтон, «Потерянный рай»

Глава двадцатая

В воздухе пахло снегом.

Ведьмак глубоко вдохнул, втянул воздух. Ощущение было такое, будто в лёгкое воткнули нож.

Всё ещё холодно, подумал он. Март на дворе, снега тают, а холод не отступает.

Он плотнее закутался в толстый плащ — поначалу единственную мужскую одежду, что нашлась в храме. Плащ неизвестного происхождения отыскался в дальнем углу подвала. Выглядел он неважно — словно несколько лет прослужил брезентом на телеге с углём, а потом ещё столько же — подстилкой в собачьей конуре.

Но его удалось отчистить, сидел он неплохо и от холода защищал достаточно.

От его собственной одежды не уцелело практически ничего. Почти всё, включая красивую куртку с серебряными накладками и кожаные штиблеты, пришлось разрезать ножницами — тогда, в сентябре прошлого года, когда его, едва живого, положили на лекарский стол в храме. Немало времени прошло, прежде чем жрицы собрали ему какую-то обувь и одежду, закупившись в городке. Некоторые из них умели обращаться с иглой и подогнали то, что не подходило по размеру.

Времени у них было предостаточно — ведьмак смог подняться с постели только к середине декабря. А потом потянулись долгие недели выздоровления и восстановления."

"Тот сентябрь и последующие недели он старался не вспоминать, хотел вычеркнуть их из памяти. Боль, унизительная беспомощность в шинах, лубках и повязках, из-за которой он не мог самостоятельно сделать даже простейшие вещи. Начиная с самого обычного — когда его кормили с ложки и поили через трубочку, и, заканчивая более интимным и куда более унизительным — когда Неннеке или кто-то из жриц брала его за член, чтобы направить в стеклянный сосуд с узким горлышком.

Не хотел он помнить и пробуждения с пересохшими, как пергамент, губами, деревянным языком и слюной, густой, как столярный клей. Не хотел вспоминать мучительные перевороты со спины на живот, чтобы не было пролежней.

Позже он часто выходил на улицу, и не только ради восстановительных упражнений.