Вдова его величества

– Зачем?

– Что? – тетушка хлопнула ресницами.

– Зачем мне его прощать? Ваш сын мне неприятен. И как человек, и как мужчина. Если вы рассчитывали, что, узнав его получше, я проникнусь симпатией, – и тон в разговорах подобных следует держать ровным, благожелательным, – то зря. Я не желаю видеть его в своем доме.

Тетушка вскинула руки к лицу. И опустила. Задрала подбородок так, что на шее стали видны мелкие складочки. И произнесла:

– Что ты себе позволяешь?

– Ничего, чего не могла бы позволить хозяйка.

– Ты… – тетушка откровенно побледнела. – Ты не посмеешь.

– Что именно? – и улыбка.

Улыбка располагает людей. А потому стоит улыбаться, даже когда говоришь неприятные вещи. Особенно когда говоришь неприятные вещи.

Отец вот улыбался всегда. На свадьбе. Напутствуя вечером.

– Ты пожалеешь, – тетушка Лу быстро взяла себя в руки. – Возможно, там, в колониях, тебе было позволено многое, но здесь другой мир. И ошибка может стоить дорого. Будь осторожна, Катарина.

– Буду, – пообещала она.

А вечером, переодевшись в тонкую сорочку – не шелк, он до сих пор вызывал неприятные воспоминания, но обыкновенный батист, – Катарина забралась на подоконник.

Та жизнь вдруг стала казаться какой-то ненастоящей, будто все происходило не с ней, не с Катариной. Она закрыла глаза, прислонилась спиной к камню и пропустила момент, когда стала вдруг не одна.

– Замерзнешь, – произнес кто-то весьма ворчливо, а когда Катарина дернулась, ее удержали. – Или свалишься.

Кайден подтянулся и забрался на подоконник, сел, свесив ноги над пустотой, и протянул Катарине еще одну розу.

– Мне кажется… – Катарина розу приняла, потому как та выглядела удивительно хрупкой. Темные, почти черные лепестки от прикосновения дрогнули и разошлись, обнажив более светлую сердцевину. – Это не совсем прилично.

– Что именно? – Кайден поерзал, устраиваясь поудобней, и вытащил из-за пазухи сверток, который положил между собой и Катариной.

– Заявляться вот так…

И странно, что защита его пропустила.