В плену. И после. История одного эльфа

Невольно эльф посмотрел в толпу, сидящую на деревянных скамьях, и отыскал взглядом отца своей предательницы-невесты. Меливинг брезгливо кривил губы. С таким лицом давят насекомых, вызывающих гадливость. На собственного отца Фай взглянуть не осмелился.

— Молодой воин, отвечай, когда к тебе обращаются старейшины. Тебя касались мужчины?

Сгорбившись, Фай все-таки потянулся к стакану на столе, но сделал это слишком неуклюже, и вода выплеснулась на пол. По ушам ударил звон разбившегося стекла.

— Касались?

— Да. — Фай смотрел на крупные осколки у своих ног, блестящие в луже воды.

Ропот, пронесшийся по залу, заставил его сильнее вжать голову в плечи. Даже под угрозой смерти Фай не поднял бы сейчас лицо, скрытое спасительной ширмой длинных волос.

— Они, эти мужчины, — в голосе Колтура ему почудилось возбуждение, — брали тебе противоестественным образом?

Вопрос судьи будто стеганул по спине кнутом. Всхлипнув, Фай крепко зажмурился, из-под сомкнутых век по щекам побежали слезы.

— Да.

Теперь все знают, что с ним творили в лагере врага.

Эллианна, Меливинг, его родители. Завтра тошнотворные подробности его плена облетят весь «Воль’а’мир», а через неделю в королевстве не останется ни одного эльфа, незнакомого с этой историей. На Фая станут показывать пальцами. Женщины при виде него будут торопливо переходить на другую сторону улицы.

Изгой. Теперь он изгой. Хуже грязи под ногами.

Возвращая его из мыслей в реальность, Колтур кашлянул в кулак. Свидетели галдели, переговариваясь, и ради собственного спокойствия Фай старался не прислушиваться.

Слезы собирались каплями на подбородке и падали на тыльную сторону ладоней. Пальцы судорожно сминали на коленях ткань штанов.

— Суду стала известна еще одна некрасивая деталь.

Фай закусил губу и почувствовал на языке металлический привкус крови.

— Говорят, ты, молодой воин, ублажал врага не только сзади, но и спереди.

— Это как? — раздались голоса из зала.

— Ртом, — пояснил судья то ли Фаю, то ли собравшимся.

Умереть. Отчаянно, остро захотелось умереть.

Прямо здесь, на месте. Чтобы его, сидящего на этом стуле, поразило молнией.

— Фай Пилигримм, ты действительно признался своей невесте в том, что твой рот осквернен врагом? Мужчиной? Мужчинами?

— Да, — прошептал Фай, спрятав лицо в ладонях и разрыдавшись.

— Не слышу?

— Да.

Ропот в зале поднялся такой, словно на здание суда обрушилась снежная лавина или огромный водяной вал.

— И они завершались в твой рот?

— Да.

— И ты принимал это?

— Меня рвало.