В конце они оба умрут

– Как себя чувствуешь? – спрашивает Руфус.

– Весь на нервах и с нетерпением жду того, что случится внутри. В основном на нервах.

– Еще не пожалел, что спрыгнул со скалы?

– А ты что, пожалел?

– Нет.

– Тогда и я нет.

– Веселиться будешь?"

"– Не дави на меня, – говорю я. Между прыжком со скалы и весельем есть большая разница. Когда прыгаешь вниз, ничего уже не поделать, невозможно ведь зависнуть в воздухе. Но развлекаться и делать что-то новое перед незнакомцами, когда чувствуешь себя неловко, – это требует особой смелости.

– Я и не давлю, – говорит Руфус. – Просто это наши последние часы на планете. Нужно использовать их так, чтобы умереть без сожалений. Но никакого давления.

Без сожалений. Он прав.

Друзья стоят за моей спиной, когда я открываю дверь и захожу в новый для себя мир – и как же я сразу начинаю жалеть, что не проводил в нем каждую свободную минуту. Нас ослепляют вспышки света, мелькающие голубые, желтые и серые огни. Граффити на стенах подписаны Обреченными и их друзьями, иногда это последние следы, оставленные Обреченными на земле, нечто, что делает их бессмертными.

Моей ладони касается рука, но это не та же самая рука, которая схватила мою меньше часа назад. Это рука с историей. Рука, которую я держал в своей, когда родилась моя крестница, и многие утра и вечера после смерти Кристиана.

– Танцпол в твоем распоряжении, – говорит он. – И сцена тоже, когда будешь готов.

– Собираюсь с силами, – говорю я. Я просто обязан собраться.

На сцене сейчас подросток на костылях, который поет песню «Can’t Fight This Feeling»[13] и, как сказал бы Руфус, отжигает вовсю. За его спиной танцует несколько человек – друзья или незнакомцы, никто не знает, и всем все равно, – и это вселяет в меня силы и энергию. Думаю, эту энергию можно назвать свободой. Завтра рядом со мной не будет никого, кто сможет меня осудить. Никто не станет рассылать друзьям сообщений о каком-то придурковатом парнишке без чувства ритма.