Улыбка пересмешника

Серега, говоришь, она была в тайнике? Что за тайник?

— Просто углубление в земле, защищенное от влаги. Я мальчишкой делал что-то подобное, поэтому и стал искать, не рассчитывая на успех. И нашел.

— Там было что-то еще?

— Угу. Моток изоленты, который мне очень пригодился.

— Оригинальный набор.

— Я тоже удивился.

Виктория молча рассматривала птицу, поворачивая ее то одной стороной, то другой.

— Мне отчего-то кажется, — наконец сказала она, — что эта вещь принадлежала Сене.

— Сомнительно, — высказался Илюшин.

 — Хотя…

— Я больше чем уверена. Можно мне оставить ее себе?

Макар и Сергей переглянулись. Бабкин протянул руку, и Виктория без возражений положила ему в ладонь золотую птицу.

— Я, собственно, затем ее и привез, чтобы отдать вам, — сказал он, вставая. — Вот только хочу ее сфотографировать на всякий случай.

Наблюдая за тем, как Сергей подыскивает подходящий фон для украшения и снимает его с разных ракурсов, Макар пытался поймать даже не мысль — ощущение, которое возникло у него, когда он держал брошь в руках.

Ощущение было какое-то неопределенное, оборачивалось то тревогой, то неожиданным беспокойством за Бабкина, то настороженностью, которую он сам испытывал по отношению к Виктории Венесборг… То, что он почувствовал, пряталось где-то глубоко внутри и не хотело появляться на свет. Макару мешал сосредоточиться взгляд женщины, сидевшей в кресле напротив: она смотрела за действиями Сергея с таким лицом, будто птица была живой и она боялась, что он случайно причинит ей боль.

— Виктория! — позвал Илюшин, и она вздрогнула.

— Да?

— Вы уверены, что не видели эту вещицу раньше?

— Совершенно уверена, — ответила она, не задумываясь. — Я бы ее запомнила. Сергей, вы позволите?…

Она забрала у него брошь и спрятала в сумочку. Затем посмотрела на Бабкина с Илюшиным, и первый раз за все время улыбнулась победной улыбкой:

— Будем считать, что благодаря вам у меня появился талисман. А то я уже начала сомневаться в своих силах.

ВикторияЗнаете, я уже начала сомневаться в своих силах.

Усталость охватывает меня все сильнее, и нервное возбуждение сопровождается непривычной апатией тела, когда ум приказывает телу двигаться, а оно, бедное, не слушается его приказов и валится, как механическая кукла, из которой вынули батарейку.

Я преодолеваю себя и пью таблетки, прописанные мне хорошим врачом. Он считает, что я до сих пор переживаю из-за потери мужа. Я и впрямь переживаю, но считаю совершенно излишним уточнять, по какому именно.