Уходи! И точка...

Какой же он красивый! Хочу погладить лицо — коснуться высоких скул, прочертить линию носа, потрогать едва заметную горбинку на нём — видимо, был сломан когда-то, притронуться к губам — память тут же подсовывает в мою голову наш единственный поцелуй! Разве можно сейчас о таком думать? Но стоит моим глазам скользнуть по его губам — думаю, вспоминаю, умираю от своей глупой любви…

Ничего не могу с собой поделать — медленно склоняюсь к его губам, до безумия желая поцеловать… И почти касаюсь… Миллиметр, не больше, остаётся!

— Сдурела? — ошарашенная и униженная, я отлетаю, наверное, на метр от него.

Хочу убежать в коридор, чтобы поплакать там у окошка, как уже привыкла делать, но сдерживаюсь, перебарываю себя. Молча придвигаю обратно отодвинутый стул, усаживаюсь, беру тарелку с супом, в котором за неимением блендера, ложкой растолкла пару кусков картошки, морковки и несколько тонких серого цвета вермишелин, и начинаю кормить.

Жаль, некому приготовить для него нормальный бульон, хороший суп… Может, в ресторане заказать? Дома я бы еще попыталась сама… Хотя, может быть, больничный лучше, чем то, что сумела бы изобразить такая ""великая"" хозяйка, как я."

"Специально отвлекаю себя мыслями, чтобы механически выполнять свою работу. Надо держаться, надо терпеть, тем более, что у Антона никак не получается добыть денег. Отец, которому я позвонила, денег ""не пойми кому и не пойми зачем"" дать отказался, аргументировав тем, что средства у него есть, но они нужны для поступления моему брату, заканчивающему в этом году школу.

Но на отца я была обижена до глубины души за отказ. И, конечно, обижалась на Захара за его грубость, за оскорбления — я ведь не виновата в том, что случилось! Только если по отношению к отцу обида усиливалась и крепла с каждым днем, то на Захара я долго обижаться не могла — он молчит, и я через полчаса после очередного его хамского заявления, уже забываю обо всех гадких словах!

О чем с ним разговаривать? Что рассказывать? Какую бы тему ни затронула, о чем бы ни хотела порассуждать, все казалось сейчас мелким и ненужным, все чудилось ни к месту, и не всерьез как-то.