Триумфальная арка

Впрочем, можно ли требовать от кошки, чтобы она питалась травой? Он высвободился.

— Я должен идти. В клинике умирает человек.

— У врачей всегда находятся веские доводы, — медленно проговорила она.

— Как и у женщин, Жоан. Мы ведаем смертью, вы — любовью. На этом стоит мир.

Она ничего не ответила.

— Кроме того, у нас, врачей, вполне исправные желудки, — сказал Равик.

— Они нам очень нужны. Просто необходимы. Ведь нам приходится всякое переваривать… Прощай, Жоан.

— Ты придешь снова, Равик?

— Не думай об этом. Не торопись.

Не оглядываясь, он быстро прошел к двери. Жоан не удерживала его. Но Равик чувствовал спиной ее взгляд. Он ощущал какую-то странную глухоту — словно шагал под водой.

XXII

Крик раздался из окна супругов Гольдберг. Равик прислушался. Неужели старик Гольдберг запустил чем-нибудь в свою жену или ударил ее? С минуту все было тихо, затем внизу забегали, захлопали дверьми, а из номера эмигранта Визенхофа донесся взволнованный гул голосов.

Вслед за тем раздался стук в дверь и в комнату вбежала хозяйка отеля.

— Скорее, скорее… мсье Гольдберг…

— Что случилось?

— Повесился. На окне. Скорее…

Равик отбросил книгу.

— Полиция пришла?

— Конечно, нет. Иначе бы я вас не позвала!

Жена только что обнаружила его.

Равик побежал вместе с ней вниз по лестнице.

— Веревку обрезали?

— Нет еще. Они его держат…

В сумрачном свете у окна темнела группа людей. Рут Гольдберг, эмигрант Визенхоф и кто-то еще. Равик включил свет. Визенхоф и Рут, словно куклу, держали Гольдберга на весу, а третий дрожащими руками пытался отвязать галстук от ручки окна.

— Да вы обрежьте…

— У нас нет ножа!.. — крикнула Рут Гольдберг.

Равик достал ножницы. Галстук был из плотного гладкого шелка. Прошло несколько секунд, пока удалось его перерезать. Совсем близко перед собой Равик видел лицо Гольдберга. Выпученные глаза, открытый рот, жиденькая седая бородка, вывалившийся язык, темно-зеленый в белую горошину галстук, глубоко врезавшийся в морщинистую вздувшуюся шею… Тело слегка покачивалось на руках Визенхофа и Рут, будто они убаюкивали Гольдберга.

Покрасневшее лицо Рут было залито слезами. На лбу у Визенхофа выступили капли пота — тело Гольдберга вдруг стало очень тяжелым, казалось, он никогда не был таким грузным при жизни. Два вспотевших, отчаявшихся, стонущих человека, а над ними ухмыляется загробному миру беспорядочно мотающаяся из стороны в сторону голова.