Тигровый, черный, золотой

Отделяет себя от плебса! Значит, что мы положим ей в ротик? Что-то питательное, что поддержит это чудесное ощущение! Бесконечные намеки на текучие часы и яичницы, висящие в воздухе яблоки, трубки и прочую лабуду. Этим и занимается Борька.

– А что насчет Алистратова? – заинтересовался Макар.

– Геростратов – арбатский художник, – отрезал Тимофей.

– То есть выставляется на старом Арбате?

– Да ну тебя, дурачок! То есть производит хорошо продающуюся продукцию разряда «уличный художник». Дробясь о мрачные скалы, шумят и пенятся валы, и всякое такое…

– Но ведь он талантлив, правда? – наивно спросил Макар.

Ломовцев с насмешливым сожалением уставился на него:

– Эх, малыш-малыш!.. Как ты думаешь, отчего Геростратов копирует именно Айвазовского, а не, скажем, Шишкина?

– Айвазовский лучше продается?

– Верно! А почему?

– Потому что зрителю хочется видеть море больше, чем лес?

– Ничего подобного! Чащи, рощи и прочая рожь золотая – это наше все, исконное, любимое народом! Но здесь вот какая загвоздочка… Имитировать Айвазовского с его тоннами воды в тысячу раз легче, чем Шишкина, у которого прописана каждая иголочка.

Сергей заметил, что, говоря о Шишкине, Ломовцев отбросил свое фиглярство.

– …А если каждую иголочку не прописывать, эффект не тот, – продолжал Тимофей. – Вот и косит наш Геростратов под Айвазовского и Рериха.

– А цветы? – спросил Макар."

"– И цветы! Беспроигрышный вариант. Поэтому Куприянова поставила свои пионы на поток и зарабатывает трудовую копеечку. И кто ее осудит? Продай душу не Люциферу, а Мамоне, и все тебя поймут…

– Тима, ты к ней несправедлив!

Илюшин и Бабкин вздрогнули и уставились на источник голоса.

Из груды брошенной одежды на софе сформировалась фигура – тщедушная старая женщина в рубище. С первого взгляда Бабкин ужаснулся ее лохмотьям. Со второго решил, что это дизайнерский изыск. Голову женщины оползали переплетающиеся змейки косичек, которые на затылке свалялись в подобие земляного кома с торчащими корешками. На смуглом лице беспокойно чернели глаза.