Тигровый, черный, золотой

Никто не должен видеть, знать… После, когда будет заключен официальный брак… вот тогда можно! Пусть злобствуют. Там уже никто не посмеет распускать языки.

Его девочка приехала в Москву из маленького городка на Оке. Рассказывала о своей прежней жизни со старенькой тетей, которая отправила племянницу в столицу… Такая бедность, что у Павла Андреевича слезы на глаза наворачивались. До знакомства с ним лобстеров видела только на картинках. Он полюбил ее баловать. Машенька отказывалась от его подарков, твердила, что он и без них прекраснее всех на свете.

Цепких, жадных, хитрых баб, и молодых, и старых, Ульяшин повидал за долгую жизнь великое множество. Тем поразительнее было встретить бриллиант. И когда! Тогда, когда он совсем разуверился, что бывает в жизни настоящая любовь.

В дверь позвонили. Он напоследок просунул голову в спальню, взволнованно зашептал:

– Котичек, не вздумай показаться им на глаза!

Машенька в ответ сонно промычала.

Сыщики снова пришли вдвоем. От старшего, хмурого гиганта, Ульяшин постоянно чувствовал невысказанную угрозу. Он не привык находиться рядом с такими крупными людьми.

Зато второй располагал к себе с первого взгляда. И оттого был еще опаснее.

– Павел Андреевич, скажите, если бы вам потребовались готовые рамы для картин, куда бы вы обратились? – спросил Макар.

Ульяшин поднял брови. Что за неожиданный интерес!

– В багетную мастерскую, разумеется. Некоторые художники делают рамы сами, но это искусство, ему нужно учиться. Конечно, можно взять четыре палки и сколотить квадрат или прямоугольник. Такое даже может быть концептом. Но если мы говорим о классических рамах…

– О рамах, в которые оформлены украденные картины, – уточнил сыщик.

– Так мы о работах Бурмистрова?

– Рамы стоят дорого.

Ульяшин поднял брови:

– Но, простите, это предположение нелепо…

– Отчего же?

Ульяшин ответить не успел. Дверь в гостиную приоткрылась, он увидел смеющееся Машенькино лицо, заглядывающее в щель.

Вскочив, он бочком подкрался к двери и прижал ее. Снаружи донесся тихий смех.

– Брысь! Нельзя! – громко сказал Ульяшин, чувствуя себя идиотом. Он мгновенно вспотел.