Тень моей хозяйки

Он придвинул к дивану столик и принёс из столовой чайник и тарелку с маленькими бутербродами. Несколько секунд — и в чашках уже дымился ароматный напиток. Я пока не представляла, как можно разогреть воду или суп безо всякого огня.

— Я тебя сам научу, — сказал Мартейн. — Больше никаких, кхм, учительниц. А следующей осенью поступишь в Академию.

— Мистресс Блом сказала, что у меня нет шансов."

"— Закон о том, что всех имеющих дар детей нужно обучать, независимо от их происхождения, скоро будет принят. Совет Магистрата согласился с тем, что это не новшество, а возврат к истокам.

— Никто не захочет делиться знаниями с невольниками из когда-то побеждённых и давно забытых семей, — тихо сказала я, отпивая глоточек обжигающего чая.

— Мы обяжем Академию принимать любых студентов.

— Непросто же придётся этим «любым студентам», — грустно усмехнулась я.

— Разве ты хотела бы всю жизнь провести на ферме или на кухне и не знать, какая сила скрывается в твоей крови?

Мартейн посмотрел на меня поверх своей чашки. В его расширенных зрачках отражалось каминное пламя. Я задумалась, пытаясь вспомнить, какой я была, пока носила миралитовый ошейник. Выходило плохо. Прежняя жизнь казалась сплошной серой полосой, лишённой ярких пятен. Все самые важные воспоминания относились к детству, ко времени, когда я жила вместе с мамой и ничего не знала о волшебстве, скрытом в моей крови.

— Я меняюсь, господин Мартейн, — осторожно начала я.

— Не меняешься, пока называешь меня господином. Мы ведь договорились, — нахмурился он.

— Мне становится трудно быть прежней. Покорной и молчаливой.

— Потому что ты начала чувствовать силу своего дара.

— Да. И это сбивает с толку, понимаете? Ведь рабыня не может принимать решений.

Мартейн поставил чашку и коснулся моей щеки, заправил за ухо выбившийся локон.

— В Архиве Магистрата нет никаких упоминаний о тебе, Эли, — проговорил он, разглядывая моё лицо. — Я проверил все документы о сделках за последние двадцать лет.

Так вот для чего он плавал в Архив вместе с крысищей Инис Блом! В моём сердце шевельнулась неясная тревога.