Тень Инквизитора

И уже дома, запершись в кабинете, Феофан понял, что ему придется уйти. Тюрьма, скорее всего, ему не грозит: такой скандал никому не нужен, верхушка, конечно, будет недовольна произошедшим, но, потянув время и выпустив пар, предложит отойти от дел. Отправиться в тихий домик в уютной Швейцарии, в котором можно мирно провести остаток жизни. Денег хватит с избытком, но что делать с честолюбием?

Феофан снял трубку и позвонил Осиновскому.

— Боря?

— Сразу отвечу на твой вопрос, — отозвался миллионер. — Я еду в аэропорт и через три часа буду в Лондоне.

— Это велел он?

— Да.

Феофан помолчал, переваривая еще один пример железной власти Глеба.

— Когда вернешься?

— Месяца через три.

— Я хочу ему отомстить, — твердо произнес митрополит.

— Ты уже никто, — холодно напомнил Осиновский. — Все твои слова будут рассматривать через призму пяти лет с конфискацией за контрабанду и подкуп должностных лиц. Причем пятерка — в самом лучшем случае.

— Я отомщу. Я расскажу, что представляет из себя Глеб. Со мной все кончено, но ему этот скандал аукнется.

— Не сомневаюсь, — согласился Осиновский. — Мне, например, будет любопытно.

— И все?

— А что ты хотел?

— Вместе мы сможем намного больше.

— Фифа, — устало проговорил Борис. — У меня шестеро детей и много денег. Заводы и фабрики можно купить, а жизнь одна. И она мне нравится. Я доступно выразился?

— Вполне.

— И тебе советую не рыпаться. Глеб говорил, что незлопамятен. Если ты примешь наказание, он забудет о тебе.

— Я ему отомщу, — по слогам произнес Феофан.

— Тогда прошай.

— Прощай.

Митрополит медленно опустил трубку и повернулся. В его кресле сидел плечистый лысый мужчина с большими ушами и глазами. Hyp. Феофан вздрогнул. Карлик Hyp, верная собака Глеба.

— За мной?

— Веревку ты в кабинете, конечно, не держишь? — вздохнул маленький и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Придется, значит, на брючном ремне. Ты уж не обижайся.

У Феофана подкосились ноги.

— Не надо.

— Боря тебе правильный совет дал, но запоздалый: Глеба ты так достал, что он забыл о своей доброте.

Кричать Феофан не мог, какая-то сила сбила дыхание, не позволяя позвать на помощь или попытаться разжалобить палача. Брючный ремень змеей проскользнул по животу, мягко охватил толстую шею митрополита и устремился наверх, к крючку люстры, которая, в свою очередь, послушно перелетела в дальний угол кабинета.

— Записку писать не будем, — деловито пробормотал Hyp.