Темный инстинкт

И с кем! Помните, он сказал, что, когда услышал ее оклик «Егор!», все объяснения (а он ведь собирался открыть матери правду) показались ему бессмысленными. В который уж раз мать предала его. И он убил ее. Это страшный, но, наверное, самый логичный из всех его поступков.

— А скажи мне вот что, Серега, — Сидоров швырнул пустую бутылку в кусты. — По-твоему выходит, что несуществующий Эдип этого вашего композитора, ну Рихарда Штрауса, стал ключом к разгадке мотива убийства. И Корсаков сам дал тебе в руки этот ключ почти с самого начала.

— Да, сам."

"— А зачем? — спросил опер. — Опять только из-за своего неприятия логики?

— Психолог бы объяснил так: подсознательно Корсаков хотел, чтобы мы его остановили, уберегли от матереубийства. — Мещерский грустно усмехнулся. — Я не психолог, Шура. Все мне кажется здесь проще и вместе с тем сложнее. Корсакову хотелось об этом говорить, понимаешь? Поделиться хоть с кем-нибудь, пусть иносказательно, намеком, но поделиться тем грузом, что давил на него.

Ведь он был как в пустыне среди нас, и не только среди нас — среди всех. Сейчас вот телефоны доверия везде заводят. Я все думал прежде: что за идиоты по ним звонят? И что за идиоты участвуют в этих разных теле-ток-шоу, рассказывая о себе интимные вещи? Но, видно, существует та ступень одиночества, опустившись на которую просто необходимо бывает поделиться своим грузом с людьми — пусть даже при этом и наврать им с три короба. Но ведь в каждой выдумке нашей, в каждом мифе есть доля правды.

Кравченко глянул на часы, на садившееся в озеро красное солнце. Они поняли его жест: пора. Все вроде, что должно, уже сказано.

Однако это им только казалось. Тема была просто неисчерпаемой.

— Чертово дело, — уже в который раз заметил Сидоров, когда они на полной скорости гнали по улицам вечернего городка к пристани. — Из головы оно у меня не идет.

Я даже рад, что его у нас забирают. Сволочь он, конечно, ублюдок, три убийства, женщину такую угробил, парня молодого ни за что, тетку эту… А нет у меня к нему злости, ребята! Настоящей злости — нет.

Мещерский помалкивал: он не хотел повторяться. Но кошки скребли и на его впечатлительной и не совсем трезвой душе.

— А что он тебе сам сказал, Шура? — спросил Кравченко. — Не по делу, не для протокола, а так, вообще.