Темный инстинкт

, к чему это все?

— Григорий Иванович, а на вашей даче в Малаховке были домотканые половики! — тихо спросил Мещерский.

— Не помню. Кажется.., кажется, были. Ну да, в большой комнате перед печкой. Нам их наша домработница привезла из деревни в подарок — серые такие с каймой, там еще петухи были крестом вытканы. А что? Откуда это вам известно? — Зверев вздрогнул.

— Приснилось, Григорий Иванович, — Мещерский снова кинул взгляд на оперного Оберона. — А вам часто снятся сны о прошлом?

— Никогда не снятся, — голос Зверева дрогнул.

— Пока еще не знаю.., что-то… Вот этот портрет вам никого не напоминает?

— Какой?

— Вот этот фотоснимок — второй, если считать от Фиделя Кастро.

— Это же Марина. На ней только парик…

— А сколько ей лет, как вы думаете?

— Не думаю, а знаю — после окончания консерватории в семьдесят первом ее сразу же приняли в Большой театр, и на следующий сезон она с труппой поехала на гастроли в Лондон. Это был ее первый выезд за границу. Ей было двадцать восемь лет. С этого вот спектакля в «Ковент-Гардене» все и началось, весь ее зарубежный триумф.

А что? — Зверев уже в который раз повторил свой тревожный вопрос.

— Да ничего. Мне показалось, — вздохнул Мещерский. — Это, видно, от усталости. Так, мираж…

— У нас какой-то странный разговор получился. — Зверев переводил взгляд с их взволнованных лиц на фотографии на стене, на брошенную на ковер подушку, на солнечные лучи — зыбкие и по-осеннему скупые, льющиеся через незашторенное окно. — Я так и не понял: о чем вы меня спрашивали?

Сидоров подошел к нему, помедлил секунду, потом положил ему на плечо руку.

— В горле что-то пересохло, — сказал он мягко. — Не откажите в любезности — как нынешний хозяин этого дома — организуйте чайку.

— Сейчас скажу Агахану. — Зверев догадался, что его выставляют за дверь. — Кстати, он звонил в Москву адвокату. Надеюсь, вы не будете возражать против того, чтобы…

— Нанимайте кого хотите, Григорий Иванович, — устало улыбнулся Сидоров. — Все равно это мало что изменит.

Глава 39

ЦАРЬ ЭДИП

— Ты хочешь сказать, что… — едва только Зверев вышел, Кравченко круто обернулся к Мещерскому.

— Что ребенок появился на свет в том дачном доме осенью шестьдесят пятого года, — Мещерский закрыл глаза. — Я, ребята, никогда не верил ни в сны, ни в их толкование, ни в чох, ни в лай, ни в вороний грай… Ни во Фрейда, ни даже в бабкино гадание на кофейной гуще… Но по всему выходит, что сон в руку. Неверие-то, оказывается, еще не признак ума.