Темный инстинкт

— Сергей, отпустите его! — прошептала Зверева (хотя командовать надо было Шиповым — именно он выходил победителем из этой маленькой потасовки). — Я же сказала вам: не терплю, когда за мной шпионят!

— Я.., и не собирался.., ни за кем.., шпионить… Марина Ивано… — Мещерский еле перевел дух. — Но когда в доме, в котором убили уже двух человек, кто-то крадется, как вор, через окно, я просто обязан…

— Егор, я же сказала тебе, — ее голос мягко дрогнул: она уже не слушала и не смотрела на Мещерского. — Я же просила.

., ты же обещал…"

"Однако никто так и не узнал, что же именно обещал Марине Ивановне брат Сопрано: он молча шагнул к ней, обнял и поцеловал в слишком ярко накрашенные губы.

Мещерский опустил глаза. Он видел много поцелуев на своем веку, но этот был самый неприятный. И совсем не потому, что, по выражению Кравченко, женщина, которую сейчас так лапали, «задела его сердце». Следовало бы просто развернуться и уйти, но он все стоял как столб.

Шипов, не ослабляя своей хищной хватки, кивнул ему: мол, проваливай.

А Мещерский не двигался с места. Наконец Зверева освободилась сама, она тяжело дышала и не смотрела на них.

— Спокойной ночи. — Шелк зашуршал, она направилась в спальню.

Шипов двинулся за ней. Их взгляды с Мещерским встретились. Он ускорил шаг, в дверях настиг Звереву и снова обнял, предварительно толкнув дверь ногой.

Потом в замке повернули ключ. У Мещерского на душе стало так, словно он съел червивое яблоко.

Глава 28

НАСЛЕДНИК

— Ко всему надо относиться мягче.

А на вопросы смотреть ширше. — Кравченко, все утро созерцавший расстроенный лик друга, решил-таки высказать и свои замечания по поводу ночного происшествия. — А с гитлерюгендом, Серега, все как раз к этому самому и шло. Ах, ешкин корень, бабы-бабы! «И башмаков не износив…» — Он помолчал. — Ну и видок у вас с ним был, судя по твоему рассказу! Шилову невтерпеж было, а тут вдруг «Вы куда? Не пущу!». У него небось зубы барабанную дробь выбивали, штаны спереди едва не лопались, а тут — загвоздочка, — он фыркнул.  — Он наверняка в саду выжидал, когда все в доме угомонятся, не хотел к ней при свидетелях… Но и ЕЕ ведь, Серега, по-человечески понять можно. Такие события: убийства, подозрения, страх, ужас. Одной в постели — хуже, чем в могиле. А тут мальчишка под ногами вертится, с ума сходит — и все при нем вроде, и возраст к тому же…

— Нельзя ЕЕ понять! — Мещерский поморщился, словно хватил чего-то кислого.