Тайна центрального района

Колька, распахнув дверь, щелкнул выключателем и, пока не опомнились, деловито ввязался в драку — ведь и взрослому иной раз нужна разрядка! Как упустить такой случай? Не скоро все опомнились, но как только малы́е негодяи ощутили на своих задах первые начальственные пинки, кто-то взвизгнул тонко: «Шуба!», и все бросились врассыпную.

«Ага, щаз», — Колька хапнул раз-два, как цапля рыбешку, и в обеих руках оказалось по нерасторопному бузотеру. Они в азарте махача не успели сбежать и теперь дергались, удерживаемые за шивороты рубах.

— Куда собрались, паршивцы? — ласково спросил Пожарский, встряхивая их так, что зубы да веснушки застучали.

Не надо было быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять, что тут коллективная темная, причем устроенная всем миром. Между койками шевелился холм, образованный из пары плотных одеял, из-под него показалась наконец изнуренная, худая до синевы, точно фарфоровая физиономия Максима Хмары. Вылезши, он первым делом вернул на место повязку, которой обычно прикрывал отсутствующий глаз, и кротко поздоровался:

— Добрый день, Николай Игоревич.

Колька, у которого руки утомились держать двух уже упитанных драчунов, толкнул их в сторону койки, скомандовав: «Сидеть». Они, плюхнувшись, притаились, то и дело поглядывая на дверь, но под красноречивым взором наставника замерли.

Неразлучные друзья, Бурунов и Таранец, как Маркс и Энгельс. Всегда вместе, как в свое время Анчутка с Пельменем. Толковые ребята, хотя и говорили про них разное, в том числе и то, что на прежнем месте учебы чуть не загремели в колонию.

И если речь не идет о Хмаре.

Хмара… Положа на сердце руку, этот паренек был не из приятных, хотя почему — неясно. Себе Колька честно признавался, что, будь он помоложе, Хмара эта огребала бы не меньше, чем сейчас. Да и в настоящий момент у вполне взрослого Николая Игоревича при виде него руки чесались.

То ли во внешности дело? Эдакий дрищ — льняные волосики, причем не такие, как у Анчутки, а тоненькие, легкие, прямые, легко рассыпающиеся.

"К тому же и по учебе никаких жалоб на него не было, и по дисциплине. Разве что были у него странности. Иной раз он на ровном месте вспыхивал, краснел, как свекла, наливаясь кровью, — но ведь неизменно и брал себя в руки.