Секретарша генерального (СИ)

Гоблин подошел близко, так, что я практически смотрела на него сверху вниз, а затем просто дернул меня к себе в объятия. Я только ахнуть успела. Уронила лейку и опрокинула табуреточку.

Машинально уперлась в широченные плечи, чувствуя себя опять маленькой и хрупкой в его медвежьих лапах.

А гоблин, удобно перехватив меня под попу одной рукой, второй прижал к себе и уткнулся лицом в блузку на груди, фыркая и вдыхая совершенно по-медвежьи.

- Сучка, - неожиданно пробормотал он, - холодная тварь, убила меня, бл*, весь мозг выжрала.

Говоря это он все сильнее сжимал меня, и, кажется, зубами дернул застежку на блузке.

И вот тут я пришла в себя. И показала, что значит говорить гадости обо мне! Каким-то там гоблинам! Зверям!

Ногти у меня, конечно, не особенно длинные, но свои. И потому острые. Царапины на толстой шее получились красивые, эстетичные, я бы сказала. А еще рука у  тяжелая. Пощечины удались на славу. Гоблин, не ожидая, похоже, такого активного сопротивления, выпустил меня из рук от неожиданности, я тут же отпрыгнула как можно дальше, запнулась о рабочее кресло, еле удерживаясь на ногах и с ненавистью глядя на захватчика.

Он провел пальцами по царапинам, глянул на кровь. Потом на меня, застывшую в полной боевой готовности, и неожиданно усмехнулся.

- Кошка царапучая...

- Не подходи, гоблин проклятый, - прошипела я, полностью оправдывая неприятное прозвище. Волосы у меня вылетели из укладки и теперь страшно мешали и отвлекали,  а еще, судя по тому, как похотливо гулял взгляд гоблина по груди, там тоже все было не в порядке.

Не выдержав, я попыталась прикрыть грудь, стянуть разъезжающиеся края пальцами, и в этот момент он меня подловил. Скользнул вперед так плавно и изящно, что даже глазу не удалось зацепиться за внезапное движение. И я сама не  поняла, как оказалась снова в его лапах.

Зашипела, награждая его пощечинами, наверняка не принесшими ни малейшего физического урона, но, может, хоть моральный? А он держал, крепко, не давал вывернуться, и смотрел на мое бешеное лицо с такой яростной одержимой мукой, что отбиваться становилось все труднее.