Таежный гамбит

Глотов выпускал воззвания к населению, снискивая тем самым расположение крестьянства. Один из его манифестов гласил: «Товарищи! Я все перенес с вами в тайге, борясь за свободу равенства и братства трудового народа. За это отсидел в тюрьме два месяца. Теперь я освобожден и шлю вам товарищеский привет не как арестант, бандит и грабитель, а как свободный гражданин, снова готовый бороться против угнетателей-дармоедов Колчака. С вами я пойду против всех врагов. Товарищи, организуйтесь в истинную трудовую коммуну без участия белоручек и кулаков.

Сплачивайте ваши трудовые ряды, и в нужный момент выступим сплоченными рядами добывать истинную свободу. За свободу, равенство и братство смело вперед». В другой говорилось более откровенно: «В тайге белых нет, они все уже покраснели и сидят по городам в законодательных учреждениях и издают для вас суровые законы. В тайге те же ваши братья, крестьяне и рабочие, которых преследуют одинаково что Николай, что Керенский, что Колчак, что власть советов, именующая себя народной властью. Выступайте открыто против всякой власти с оружием в руках! Ни одного сына в солдаты, ни одного фунта хлеба дармоедам, а возьмите оружие, прогоните всех комиссаров-душегубов!»

Но нутром Суглобов чувствовал: власть Глотова не бесконечна, покончат красные с дальневосточным правительством, доберутся и до этого самозваного бонапартика. И ничто его не спасет. За ошибки его однажды выпустили из тюрьмы, за предательство — расстреляют непременно.

«Тут уж мне с ним не по пути, — рассуждал Суглобов.

 — Я еще в Париже никогда не был. Париж, Париж, любишь ты деньги, говорят».

Деньги… Навязчивой идеей сидели они в мозгу Суглобова, сделались целью и смыслом его жизни. Ради них изменил он однажды присяге, ради них предал Глотова, ради них охотился за Мизиновым…"

"«Глотов дурак по большому счету, — размышлял Суглобов, возвращаясь в Сибирь пустынями Монголии. — Осел с крыльями Пегаса! Прицепился к Сибири и ни в какую! Думает, его деньги вечные… Ни у кого они не вечные… Даже у Мизинова не вечные», — Суглобов вздрогнул при воспоминании о генерале и, наверное, наиболее остро понял сейчас, что их с генералом пути-дороженьки еще пересекутся.

Непременно пересекутся…

7

Кандауров не погиб. Штык вошел меж ребер, не задев сердца. Его, потерявшего много крови, доставили в хабаровскую ЧК. С неделю его выхаживали, а потом принялись за дело.

… Когда Кандауров впервые пришел в себя, он увидел темный низкий каменный свод с пятнами плесени.