Свой — чужой

Юнгеров был начитан, но не системно, историю знал достаточно поверхностно, а иначе бы давно смог опознать Ермилова как известнейшего извечного персонажа при Хозяине. Такие Ермиловы становятся Сеянами при Тибериях и Малютами при Грозных. В народном сознании одни в этих тандемах олицетворяют власть, а вторые — ужас этой власти. Потому что Сталин — это цель, а Берия — лишь средство. Ермиловы — они не товарищи, не слуги и не работники даже. Они — оборотная сторона монеты, что-то вроде стивенсоновского мистера Хайда.

Юнгеров очень часто бывал не согласен с Ермиловым. Но не умел с ним спорить, не мог убедительно возражать, а потому, как правило, — подчинялся. В такие мгновения Юрий Петрович становился комендантом его души. Нет, конечно, бывали и взбрыки, но они, как ни странно, происходили после того, как Александру Сергеевичу заползали в голову неприятные мысли о том, что некоторые решения ему очень выгодно принимать Ермиловым… А такие не слишком благородные мысли возникали не так уж и редко…

Другое дело — Юнгеров понимал и то, что Юрий Петрович был проверен тысячекратно и отличался безукоризненностью в технике выполнения любой операции.

Александр Сергеевич подпер щеку рукой и спросил — вроде бы самого себя, но на самом деле, конечно, Ермилова:

— Все эти разговоры о внедрении к нам… И тот расстрел лифте… от одного корня идет?

— Скорее да, чем нет, — тут же ответил Юрий Петрович.

Юнгеров кивнул:

— А если «да», то этот корень?.. Кто? Не государство же? Не «эскадроны смерти» или «Белая стрела»[125]?

Ермилов ухмыльнулся:

— Ты знаешь, я люблю факты, а не аналитику. Фактов у нас настолько мало, что можно считать, будто их и нет вовсе. По расстрелу — ноль, по внедрению — ноль.