Сварогов

В небе так порой, в зените,

Стукнутся светила два,

Трут свой лоб, с любезной фразой,

Улыбаясь и спеша

Извинить случайной фазой

Всю неловкость антраша.

ХХIII

Но умолкнул в яркой зале.

Пестрый ряд речей и сцен:

За обедом подавали

С пирожками суп-жюльен.

-- Где принцип коопераций?

-- И ассоциаций нет!

Демосфен наш и Гораций

Обсуждали сей предмет.

Лишь за стерлядью солидной

Разговор вновь общим стал:

Кто с улыбкою ехидной

Наш бюджет критиковал,

Кто доказывал с экстазом

Девальвации тщету,

С Карлом Марксом вспомнив разом

Про Ивана Калиту.

XXIV

Остолопов быль неистов:

-- Я, - он рек, - биметаллист!

Вольный цех экономистов

Был особенно речист.

Либеральные витии,

Встав, во весь кричали рот,

Будто золото России

За границу уплывет.

Рубль кредитный троекратно

Проклят был, лишенный норм.

Каждый предлагал приватно

Свой проект благих реформ.

Лишь Сварогов молвил кротко,

Вынув рубль из серебра:

-- Что: орел или решетка?

Интересная игра!

XXV

Рядом спорили поэты.

-- Что ж, по вашему, символ?

-- Видите ль, бутылка эта? -

Говорил поэт Эол.

-- Это херес!... Ярко, пылко

Он блестит, сквозит в стекле.

Но я пью!... -- отпив, бутылку

Обернул он, на столе:

-- Вот, теперь она пустая.

Это образ. Если ж в нем

Содержание, блистая,

Светит внутренним огнем, -

Это символ!-- Браво, браво!

Гений ваш тут налицо,

И бутылка ваша, право,

Как Колумбово яйцо!

XXVI

""В символизме много чуши!"" -

Дмитрий думал, но, друзья,

Символические уши

Все ж у вас заметил я.

К символистам новой школы

Вряд ли что-нибудь так шло:

Эти длинные символы

Украшают вам чело!""

Но поэты-трубадуры

Стали пить со всех сторон:

""Мистицизм литературы!

Декадентство -- вещий сон!""

Озирису и Изиде

Культ и храм восстановив,

Утверждал поэт в обиде,

Что символ -- иероглиф!

ХХVII"

"Между тем своим порядком

Шел обед: пулярды, sauces...

При десерте очень сладком

Поднят женский был вопрос.

Бабникам и феминистам

Подавал Зевес пример.

Но когда в огне искристом

Вспыхнул шумный ""Редерер"",

Некто с пеною в бокале

Поднялся во весь свой рост,

Предложив притихшей зале

Спич свой выслушать и тост.

Это был оратор славный,

Речь метавший, как Перун,

Словоблуд банкетов явный,

Юбилейный говорун.

ХХVIII

-- Господа! -- храня серьезность,

Рек он, -- кто-то за столом

Называл тенденциозность

Нашей прессы явным злом.

Мы партийны несомненно,

Но журнал для нас ведь храм,

Где мы, в храмине священной,

Молимся своим богам.