Столица беглых

И распорядился сделать все, что попросит коллежский советник Лыков.

За два часа до полуночи сыщик в третий раз навестил Саблина. Тот встретил его напряженный, со сведенными скулами.

— Ну, уходить нам или как?

— В госпитале уже выделили Авдотье отдельную палату. Ты будешь жить в служебных квартирах хирургического отделения. Я только что оттуда; вас ждут.

— Честно?

— Приказал сам Селиванов. Как бы они смели не исполнить?

— Дай Бог, дай Бог…

— Я свои обещания держу. И в Россию уедешь, когда придет время.

— Дай Бог… А сейчас чего мне делать?

— Впусти Гоги в дом, а сам оставайся на дворе.

Было без четверти двенадцать, когда Лыков услышал из сеней голоса. Он встал у комода, подобрался. Вошел высокий человек в белой бурке. Вот наглец! Сам в розыске и ходит по улицам в такой приметной одежде…

Гоги увидел незнакомца и замешкался. Азвестопуло сзади дал ему сильного пинка в зад. Бандит влетел в горницу и наткнулся на кулак коллежского советника…

Когда он очнулся, то обнаружил себя сидящим на стуле, с вывернутыми карманами.

— Знаешь, кто я?

Иосишвили внимательно оглядел сыщика и отрицательно покачал головой.

— Я — Лыков. Слыхал?

— А! Из Питера приехал. Ну, чего скажешь?

— Это ты убил семью Егошиных?

— Не помню.

Сильная зуботычина чуть не оторвала ему голову.

— А теперь как с памятью? Прояснилось? Или еще отвесить?

Абрек хладнокровно выплюнул кровь и спросил:

— Ты что хочешь, Лыков?

— Задушить тебя, тварь.

— Ну так души. Чего тянешь?

Сыщик поражался: схваченный и обезоруженный маз совершенно его не боялся.

— Скажи, где прячутся другие боевики, и я оставлю тебя в живых. Суд, правда, потом тебя вздернет, но хоть немного еще покоптишь небо…

— Врешь. Ты же все равно меня задушишь, я вижу.

— Выдай явки и будешь жить, даю слово.

— А суд меня не вздернет, потому как свидетелей нет.

Эти слова Иосишвили окончательно решили его судьбу.

— Ну тогда подыхай. Не страшно на том свете ответ держать? Ты зачем ткнул ножом в шею семимесячного ребенка?"

"— Того света нет, Лыков, есть лишь этот.

— Ребенка — зачем?

— Да плакал громко, надоел.

У Алексея Николаевича потемнело в глазах. Он сглотнул и сказал:

— Ты прикончил в лавке Егошиных пять человек. За это я забью тебя до смерти. С пяти ударов. По одному за каждую душу.