Старшина Империи. Часть вторая (СИ)

И вообще, в кино всегда после битвы выпивают, типа праздник живота и жизни, вот!

— А, как мы базу бритов захватили? А, как спасали пленных из лагеря пиратов? — не унимался Пруха. — Ещё пилота выручили этого, как его, фамилия такая, деревенская, его в соседний лазарет положили.

— Сарай.

— Точно, Сарай, а гонору, как у царских палат. — обрадовался подсказке Прохор. — Ну что там, Татарин, командир проснулся?

Блин, хорошо его Слава не слышит, а то стало бы одним морпехом на свете меньше, но как же смешно! Не ржать.

— Проснулся. — радостно сдал меня Гадел, и толкнул в плечо. — дыхание изменилось, я то знаю.

Ещё бы ты не знал, подумалось мне весело, постоянно просыпаюсь, а ты рядом сидишь. Не подумайте, ничего плохого, я его, как друга люблю. Просто, как вспомню, ведь всегда так, открываю глаза, а он напротив и улыбается.

— А чего у него глаза закрыты? — спросил Гусаров. — Тур, ты как себя чувствуешь?"

"Вот, как бы не банально ответить? Может стихами? А что? Прухе можно, а мне нельзя?

Разбитое в душе окно,

Ветер в щели задувает.

Нет, наши жизни не кино.

В кино так, просто не бывает.

Героев много в главной роли,

Красавиц героинь хватает,

Но наши жизни не кино.

В кино так, просто не бывает.

Не крикнет именитый режиссер:-

«Стоп кадр! Снято!»

Жизнь, как злой боксёр,

Чувствуешь себя помято.

Ответом мне была тишина, а потом любимый и до боли родной, смешливый голос произнёс:

— Я знала, что мы обязательно встретимся, но представить себе не могла, что именно так.

Я распахнул глаза.

— Лира!

Глава 9

В черном подряснике послушницы, перехваченном широким, плетёным поясом, и такого же цвета апостольнике, который скрывал длинные волосы, оставляя миру только исхудавшее, прекрасное лицо, на котором с затаённой тревогой, двумя изумрудами сверкали уставшие глаза, она стояла прямо передо мной, держась побелевшими от напряжения кулачками за спинку лазаретной койки, и робко, несмело улыбалась одними лишь бледными, чувственными губами.

— Лира! — прошептал-выдавил я из враз пересохшего горла, и тут же вскочил на ноги, оказываясь прямо перед ней.

— Лира! — шептал я, баюкая её ладошки в своих лапах, и всматриваясь ей в глаза, боясь притянуть к себе, боясь обнять. — Душа моя! Лира!

— Ростик! — она сама упала мне на грудь, прижимаясь, вжимаясь в меня, обхватывая своими тонкими, но такими сильными руками.