Снегурочка для босса

— Первая… — я запинаюсь, но произнести слово «любовь» в таком контексте язык не поворачивается. — …первая влюбленность нас всех заставляет закрывать глаза на несостыковки, Матвей. Ты был не идиотом, а просто глубоко чувствующим человеком. Всё остальное — это проблемы самой Павлины.

Он останавливается на верхней ступеньке, чтобы бросить на меня сверху вниз мягкий внимательный взгляд.

— Знаю, Ника. Я это знаю.

— Так что же случилось? Что она такого сделала, что ты поседел?

— Она умерла, — буднично сообщает Морозов.

— В смысле?!"

"— В прямом. Ну, по крайней мере я в это поверил тогда.

— Павлина имитировала свою смерть? — в шоке спрашиваю я.

— Нет. Она всего лишь соврала, что улетает на выходные в свою любимую Италию. Но не ожидала, что самолет до Милана в этот день разобьется. Никто из пассажиров не выжил. Я выяснил это в субботу утром. А в воскресенье вечером решил поехать к ее единственному родственнику, чтобы принести свои соболезнования. Он ее двоюродный дядя.

Жуткая догадка заставляет меня прошептать потрясенно:

— Дядя Герман?.

— Да. Только тогда я понятия не имел, как его зовут и чем он занимается. Знал только адрес. А когда поздним вечером подъехал к загородной даче этого дяди, то увидел его со спущенными штанами на веранде. Вместе с Павой и ее задранным платьем. Они очень тесно и очень бурно прощались там, отмечая отлично проведенные выходные.

— И что ты сделал? — шепчу я, с болью глядя в его непроницаемые синие глаза.

— Ничего. Развернулся и ушел.

Глава 42. Весна в сердце

Ужин, который нам доставили из ресторана, выглядит очень аппетитно. Нам привезли полный комплект на две персоны — и первое, и второе, и десерт — кстати, в виде белоснежного сливочного мороженого, которое я очень люблю.

Но я сижу за столом и только вилкой ковыряю в своей тарелке.

После таких откровений кусок в горло не лезет, слишком уж я близко к сердцу принимаю всё, что касается Морозова. В том числе и его прошлое…

Да, наверное он уже всё это давно пережил и справился с потрясением от предательства Павлины. Но я не могу не думать о том чудовищном двойном ударе, который на него обрушился когда-то.

— Ты почти ничего не ешь, — констатирует очевидный факт Морозов и складывает на свою тарелку столовые приборы.