Снег на кедрах

Хацуэ не остановила Исмаила, когда его рука скользнула ей в трусики. Он начал стягивать их; она все еще тихо, незаметно плакала. Исмаил поцеловал ее и стянул с себя трусы до колен. Кончик его плоти уперся в нее; Исмаил обхватил ладонями лицо Хацуэ.

– Скажи «да», – шепотом просил он. – Одно «да», ничего больше. Прошу тебя, скажи.

– Исмаил… – прошептала она в ответ.

Он вошел в нее целиком, без остатка, заполняя всю собой, и Хацуэ вдруг поняла, что все это неправильно, не так. Понимание явилось неожиданностью и в то же самое время чем-то таким, что она всегда знала, только знание это до поры до времени оставалось скрытым от нее.

Хацуэ отстранилась, отталкивая Исмаила:

– Нет! Нет, Исмаил! Никогда!

Он не стал удерживать ее, он был чутким и внимательным, Хацуэ знала это. Исмаил натянул брюки, застегнулся и помог ей надеть трусики. Хацуэ поправила лифчик, справляясь с застежкой, и застегнула пуговицы платья. Надела пальто и принялась тщательно выбирать из волос ниточки мха.

– Прости, – сказала она Исмаилу. – Но это было неправильно.

– Мне это казалось правильным, – ответил Исмаил. – Как будто мы с тобой вступаем в брак, как будто ты и я женаты. Мне это казалось единственной свадьбой, которая между нами возможна.

– Прости меня. – Хацуэ продолжала выбирать мох из волос. – Я не хочу, чтобы ты был несчастным.

– Я уже несчастен, я просто в отчаянии! Завтра утром ты уезжаешь!

– Я тоже несчастна, – ответила Хацуэ. – Я так устала от всего этого, и мне так плохо.

Он проводил ее до дома, до кромки полей; они постояли за стволом кедра. Сумерки сгущались, и все вокруг охватила неподвижность, какая бывает в марте: деревья, гниющую древесину, облетевшие клены, камни, валявшиеся на земле…

– Прощай, – сказала Хацуэ. – Я напишу тебе.

– Останься! – взмолился Исмаил.

Когда же они наконец расстались, уже совсем стемнело. Хацуэ вышла к полям, твердо решив не смотреть назад.