Смерть в подлиннике

Потом были Арбат, такси и Белорусский вокзал с улетающим в потолок храпом пассажиров, уставших бодрствовать в ожидании своего поезда. Тогда она ни на что не претендовала. Мы вообще тогда ни о каких ценностях не думали, потому что целое, в которое мы с Алей срослись за несколько лет, раскололось на две половинки с неровными и очень острыми краями. Все было понятно без слов."

"Это был апрель одна тысяча девяностого года. Год, когда я остался один. Еще через год похоронил мать, а еще через два не стало и отца. Алевтине я несколько раз написал, но не получил ответа.

Сколько же лет прошло?.. Я работал в бюро переводов, иногда ходил к ученикам на дом. Пытался построить отношения, но обнаружил, что лично мне быть одному намного комфортнее. Страна стремительно менялась, а я старел. Однажды понял, что на одной зарплате далеко не уеду, и вспомнил про немецкие покупки. Через знакомых вышел на собирателей всякой всячины, чтобы посмотрели на коллекцию.

Но совершенно неожиданно коллекция вызвала интерес. «Прямо из самой Германии? Серьезно?! И вы вывезли это контрабандой?» Примерно так реагировали, увидев мои «богатства». Тогда я понял, что эти вещи в самом деле имеют определенную ценность.

– А раньше не догадывались? – усмехнулся Гуров.

– Не всю, – покачал головой Моргунов. – Только ее начало. В самой коллекции было около тридцати экспонатов. Большую часть предметов нашел уже я – самостоятельно.

– О! Прошу прощения, – вскинул руку Гуров. – Продолжайте, пожалуйста. Минуту. А можно взглянуть? У вас что-то осталось?

– Все было продано. Ничего нет. Не оставил себе ни капли, – холодно ответил Моргунов.

– Что же такого волшебного было во всех этих вещах?

– Душа. Ими пользовались и передавали из рук в руки. Их эксклюзивность. Неповторимость. Оригинальность. Позже мне сообщили, что глиняной лошадке двести с лишним лет. Это не шутки, была проведена официальная экспертиза.