Сходняк

Не-ет, ребята, скажу вам честно: он сам это нападение на поезд и придумал, сука белобрысая. Потому как операцию провалил. Зубковскую платину у него из-под носа там, на руднике, ребята Фрола увели? Увели. Свидетелей положили? Положили. Гена-археолог погиб? Погиб.

Осталось всего лишь два ящика, которые особой роли не играют: Москве нужны либо вся платина, либо головы тех, кто ее добывал. А до Зубкова ему не добраться, доказательства-то вместе со свидетелями того – тю-тю... Остались только мы, те, кто в курсе его провала.

Вот он и решил, что труп синицы лучше журавля за решеткой... Нет платины – нет свидетелей. Орден он операцию он все равно не получит, так почему же не прикарманить пару ящиков, а посторонних убрать?

– Когда я слышу слово «платина», – со злостью сказал Гриневский, – мои два пальца тянутся ко рту.

– То есть ты думаешь, что на нас напали люди этого белобрысого? – подняла брови Маша.

– Ну, или, может быть, Фрола. Или викинг разыграл так, чтобы все подумали, что это был Фрол.

Чтобы уж окончательно задницу прикрыть. Дескать, набросился злобный черный губернатор, сокровище отнял, последних свидетелей в расход пустил. Шито-крыто. Ящик Зубкову, ящик Глаголеву – и все сыты и довольны...

Вновь на северо-западе посветлело – нет, определенно это машина, молодец, Машка. Если только это не облава. Хотя вряд ли, слишком уж быстро...

– Но ведь Зубков говорил, что... – задумчиво сказала боевая подруга.

– Мало ли, что этот царек наплел! Может, он вообще заодно с этим фээсбэшником. А может, белобрысый развел его так же, как и нас. А может, еще что-нибудь... Поймите, – с нажимом сказал Карташ. – главное то, что теперь мы не можем доверять абсолютно никому. Абсолютно. Ладно, двинули на свет...

...К шоссе они вышли минут через сорок – ободранные, исцарапанные и вусмерть измученные продиранием сквозь непролазные ночные заросли. Вышли и тут же, без команды и не сговариваясь, залегли в придорожных кустиках, на холодной траве.

"

"В мире царили пастораль и умиротворение: над тайгой висел огромный бубен луны, кроны сосен серебрились в ее свете, маслянисто блестела бетонка... А у обочины стояла грязная, потрепанная жизнью и временем «Нива», фары были выключены, но мотор работал – в недвижном воздухе вился сизый дымок, подсвеченный «габаритами» и озвученный по-кошачьи тихим урчанием движка.