Сходняк

 – Истину глаголит товарищ Доктор... Ага, гражданин Таксист очухался, очень кстати. Полагаю, ты не будешь больше изображать тут Брюса Виллиса? Потому как чего ты этим добьешься? Ну, пристрелят тебя, как чумную крысу, а чем ты жене-то поможешь, как это ее убережет от бед и страданий? Никак.

Зубкову не померещилось – Гриневский пришел в себя. Петр обнаружил на руках браслеты и рыпаться по новой, разумеется, не стал, неизвестно, какие думы он сейчас вынашивал, слышал или не слышал, что говорят вокруг, он сидел, положив руки на колени и уткнув взгляд в скатерть.

– Поп, – сказал Зубков, повернув голову налево, мы тут за смешными разговорами ничего не упустили? От тебя же ничего не могло укрыться.

Поп поерзал на стуле, кашлянул в кулак.

– Я тут подумал, что наши... гости, может быть, неверно поняли, чего от них хотят.

– Тогда расскажи, – Зубков откинулся на спинку стула и завел руки за голову.

– От них требуется, чтобы они выступили свидетелями на суде и дали правдивые показания. Всего-то. Еще раз подчеркну – свидетелями, а не обвиняемыми.

– Так что видите, ребята, – Зубков обвел взглядом поочередно каждого из них троих, как до этого делал Уксус, – все очень просто, все очень по-доброму. А ведь я мог бы засунуть каждого в отдельный семизвездочный погреб, обеспечив удивительными ощущениями, и добиться, чего хочу.

"– И когда же состоится этот... суд? – спросил Карташ, в общем-то понимая, что ответов на свои вопросы не получит. Но иногда важна и форма отказа.

– Вам скажут «когда», – ответил Поп.

– А что за люди, перед которыми надо исповедоваться?

– Люди будут что надо люди, – не скрывая раздражения, сказал Зубков. – Очень большие люди, тебе такие даже не снились. А тебе не все равно, москвич?! Ладно, что-то мне наскучило представление. Гоша, уведи их.

Глава 8

Как любят спорт в Нижнекарске

Шестнадцатое сентября 200* года, 17.

Карташ проспал даже не четырнадцать, а целых двадцать часов. Допинг выгреб все резервы организма без остатка. А проснувшись, Алексей еще часа полтора лежал с закрытыми глазами и размышлял, иногда снова забываясь непродолжительным сном.

В этом зыбком, подвешенном между сном и явью состоянии Карташу всегда хорошо думалось. Мысль порхала в свободном полете, плавала в некоем парафиновом эфире, не отвлекаясь ни на что и ни на кого.