Сидни Шелдон. После полуночи

На похороны прилетела мать Митча. Люси Коннорс выглядела загорелой, моложавой и ничуть не скорбящей. Впрочем, с чего бы это ей горевать по бывшему мужу?

Мать крепко обняла Митча.

– Ты в порядке, милый? Не обижайся, но выглядишь ужасно.

– Я в порядке.

«Конечно, я не в порядке. Мне следовало быть здесь. Я отрекся от него, и теперь он мертв, и мне больше не удастся попросить прощения. Сказать, как сильно я его любил».

– Постарайся не слишком расстраиваться. Знаю, мои слова покажутся жестокими, но если бы этого не произошло, выпивка скоро бы его доконала.

– Да, звучит жестоко.

– Я видела протокол вскрытия, Митч. И знаю, о чем говорю. Печень твоего отца походила на полусгнивший грецкий орех.

– Иисусе, мама!

– Прости, милый, но это правда. Твой отец не хотел жить.

– Может, и нет. Но он уж точно не хотел, чтобы какой-то обколотый торчок вонзил ему в сердце зазубренный столовый нож! Он на это не напрашивался! И не заслужил такого!

Мать Митча вскинула брови, словно желая подчеркнуть, что это вопрос спорный, но позволила ему договорить.

– И как насчет полиции? Какого черта они пальцем о палец не ударили? Позволили убийце папы разгуливать на свободе! Словно его жизнь ни гроша не стоила!

– Но я уверена, что они делают все возможное!

– Чушь собачья!

И Митч был прав. Неохотно оформив все необходимые бумаги, питсбургская полиция ничего не сделала для поимки убийцы. Митч подавал жалобу за жалобой, но они попросту игнорировались. Наконец молодой человек понял: «Людей вроде па считают ничтожествами.

Через две недели после похорон отца Митч позвонил Хелен:

– Я принял кое-какие решения.

– Рада за тебя, – устало бросила она.

– Собираюсь стать копом. Мне нужно убраться из Питсбурга. Начать по новой. Думаю, лучше всего в Нью-Йорке.

– Отлично, Митч. Желаю удачи.

Хелен повесила трубку.

Но Митч тут же перезвонил.

– Я подумал… может, согласишься поехать со мной? Сначала мы, естественно, поженимся. Пожалуй, мы смогли бы…

– Когда? Когда мы поженимся?

– Когда скажешь. Завтра?

Спустя полтора месяца семья перебралась в Нью-Йорк.

Еще через семь недель Хелен забеременела.

Они назвали свою малышку Селестой. Потому что она была даром небес. Хелен буквально расцвела и порхала по их крошечной квартирке в Куинсе, часами прижимая к себе дочь.