Шепот гремучей лощины

К сараю больше никого не сгоняли. То ли все сельчане уже были там, то ли сжечь решили не всех, а лишь часть. Для острастки. Эти твари любили вот так… для острастки. Григорий давно понял их звериную суть. Он лежал пузом на мерзлой земле и совсем не чувствовал холода. Сказать по правде, чувствовал он сейчас все как-то иначе, где-то притупилось, а где-то наоборот таким острым стало, что неровен час – порежешься. Он лежал и думал, что один в поле не воин, что с дедовым ружьем против автоматов – это нелепейшая самоуверенность, но все равно продолжал вглядываться, целиться.

Григорий прицелился. Прогремел выстрел, Мишаня-полицай упал мордой вниз. Мишаня упал, а Василь Петрович наоборот попытался встать.

– Уходи, дед, – прохрипел Григорий, перезаряжая ружье. – Вали ты отсюда.

Самому бы тоже валить, но кто ж тогда заступиться за тех, кто в коровнике? Поэтому вместо того, чтобы бежать и прятаться, он двинулся вперед, на верную погибель. Когда поравнялся с развалюхой, Василь Петрович уже встал на ноги.

– В лес беги, Петрович! – прохрипел Григорий, вытаскивая из ослабевших Мишаниных пальцев пистолет, обшаривая карманы.

– Гриня, неужто ты? – Василь Петрович сплюнул на снег кровавую юшку, утер лицо.

– Нет, тень отца Гамлета! – И не хотел огрызаться, как-то само собой вышло. – Дед, всех в сарай согнали?

– Нет. – Василь Петрович покачал головой. – Только тех, кого поймали. Говорят, на усадьбу партизаны напали.

– Не видел, – соврал Григорий, не моргнув и глазом. Дед может тоже этот день не переживет. Так зачем его расстраивать дурными новостями? – Наверное, с партизанами в лес ушли.

– Хорошо бы. – В голосе Василя Петровича послышалось облегчение. – Их бы партизаны не тронули. – Облегчение сменилось надеждой.