Шале

Я вообще не очень боялась, потому что мама никогда не оставляла меня одну.

Потом у мамы появился ухажер. Его звали Дэйв. Он приносил мне сладости и шоколадки, но я все равно его не любила. Я привыкла, что дома всегда только мы с мамой, но когда Дэйв приходил, то давал мне 50 пенсов, чтобы я посидела в своей комнате, а мне не нравилось там сидеть, но я этого не говорила, чтобы мама опять не начала плакать. Я собиралась рассказать Анне про Дэйва и про то, что меня отправляют в мою комнату, но не хотела, чтобы у мамы были неприятности и чтобы она грустила, поэтому молчала.

Потом я как-то вернулась домой из школы, а Дэйв ушел, и мама лежала в кухне на полу и плакала. На следующее утро она пропала. Я позвонила Анне.

-* * *"

"Следующие несколько лет все так и повторялось. Какое-то время мы жили нормально, мама вела себя, как обычная мать, ходила на работу на полдня — убирала или помогала в местном кафе, — чтобы совмещать ее с моим расписанием. Потом знакомилась с каким-нибудь мужчиной — некоторые были лучше, некоторые хуже, — и переставала интересоваться мной.

Иногда между началом срыва и моментом, когда я (или Анна) решала, что мне пора уезжать, проходило несколько недель, и в эти недели я постепенно начала узнавать кое-какие подробности о моем отце и о том, что случилось до моего рождения.

Я всегда спрашивала про папу. Когда я была маленькая, мама говорила, что он живет в горах, далеко-далеко. Я представляла себе каменную хижину, а в ней папу — молодого и красивого, наверное, с бородой, который пасет овец, и ему помогает овчарка, его лучший друг; или водит трактор по полям и моется в ручье, а не в ванной или в душе. Когда я спросила, почему он нас не навещает и не живет с нами, мама просто сказала, что он очень далеко.

Годам к восьми я начала думать, что мама просто не знает, кто мой отец, как у некоторых моих подружек в школе, а может, они с ним разошлись, когда я была маленькой, и она не хочет мне говорить.