Сердце Зверя. Том 3. Синий взгляд смерти. Полночь

Цилла никогда так не смеялась, никогда!

– Маленькая моя, прости меня… нас!

Не слышит и не слушает, у нее теперь своя жизнь… Жизнь?!

Глаза режет, душно, что-то тяжелое рокочет, ворочается там, за острым гребнем, будто ярмарка шумит.

– А ты мой, а ты мой…Я беру тебя, король!У-гу-гу, у-гу-гу,Я могу, могу, могу…Арнольдовы считалочки. Маменька за них била внуков по губам, теперь маменька – графиня; Арнольд не хочет в зятья графа, вот Цилла и ухватила короля… У дочки, у ее уродливой малышки, есть свой король, оттого и корона, но откуда крылья? И зачем? Неужели летать? Хотя как иначе попасть на крышу? На гребень крыши? А Цилла больше не играет с зелеными волнами, она смеется, она бежит вниз!

– Ха! Не слушались? Вот вам! Тра-та-та, а-та-та!.

.

– Стой… Упадешь! Тут высоко!

Не падает. Застывает на самом краю, сосредоточенно смотрит. И Луиза тоже смотрит, как, перехлестывая ворота Нохи, на ставшую прудом площадь изливается тягучий сверкающий поток.

Пруд прозрачно-зелен, и на его дне идет драка. Не заметившие того, что они утонули, люди калечат и убивают друг друга. Неспешно, плавно, лениво, и эта лень не дает отнестись к заливному из смерти серьезно. Вот это, медленное, светящееся, зеленое, оно просто не может быть настоящим!

– Эге-гей, дядьку бей,Носа, глаза не жалей!У-гу-гу, у-гу-гу,Я могу, могу, могу…Госпожа Арамона отшатнулась и вцепилась в трубу – она вспомнила! Вспомнила, причеши его хорек!

Пущенный сонной рукой камень плывет в ставшем смолой дыму, попадает в изнемогшего старика, и тот оседает на мостовую… Ему не спастись, он это знает и не борется с неизбежностью.

Зачем? Медноволосый одиночка надвигается на окутанную зеленью толпу – такую же, что сейчас раздирает себя внизу. По небу скользит ворона с чем-то блестящим в клюве, бессильные колокольни тычутся в равнодушную вышину… Весна, цветущие каштаны, канун праздника.

Вот и да, вот и да,Я – беда, и ты – беда…Вот она, беда – смерть и зелень, зелень, в которой водорослями в гнилой воде вьются волосы и тряпки.

Такое в Олларии уже творилось, и Луиза это видела, только снизу, с самого дна. Там было тихо-тихо, а здесь, на нохской крыше, пляшет и хлопает в ладоши радостная Цилла. Неужели дочка и тогда плясала над смертью, над безумием, над горящими складами, мертвыми мясниками, над обгорелым сукном и черными лигистскими лентами?..