Наизнанку

— Это что сейчас было?!

— Латинская трахательная поговорка."

"— Что вы несете?

— Бред. Давай на выход, — подталкивает меня за талию и сам выходит из лифта.

Открывает дверь и пропускает меня вперед. Только краем глаза замечаю название отделения «Хирургия». Фу, терпеть не могу. Кошмар моей жизни. Если я считала, что неприятно пахнет на нашем отделении, то я ошибалась. Правильно говорят, все познается в сравнении. Оказывается, у нас не так уж и плохо. Правда есть один схожий момент-заваленный больными коридор.

Если я когда-нибудь попаду в таком состоянии в больницу-убейте меня сразу, это первое что пришло на ум, глядя на раскрытое полуживое тело старушки, на котором и места живого нет. Черт, у нее же из дренажа все капает на пол. Спокойно, глубокий вдох. Ан нет, вдоха не получается, запах в коридоре просто невообразимо впечатляющий. Я не брезглива и не неженка, но все, о чем мечтаешь, глядя на все это-скорее уйти или хотя бы открыть окна.

— Марин, чего стоишь как вкопанная. Держи, — вручает мне в руку историю болезни.

 — Бабуся в коридоре, — я даже не заметила, как юбочник, он же потаскун с его же слов, куда-то уходил и вернулся уже с историей болезни. Мы подходим к старушке лет восьмидесяти, расположившуюся даже не на кровати, а по всей видимости на скамейке, предназначенной для родственников больных. Глядя на то, как Марк тормошит и приподнимает бабулю, можно сразу понять-она не очень хороший собеседник. Точнее никакой. Мой чрезмерно самоуверенный куратор надевает перчатки и начинает снимать с женщины одежду. Заглядываю в историю болезни в поисках имени больной и начинаю ее расспрашивать.

— Екатерина Николаевна, на что сейчас жалуетесь? — та никак не реагирует, только дает стянуть с себя кофту. Повторяю вопрос, но реакции ноль.

— На старость, глупости не спрашивай. У нее тугоухость, я тебе для чего историю дал? — хороший вопрос. Несмотря на то, что сейчас он со мной не церемонится, почему-то мне нравится видеть его таким. — Диабет давно?! — мать моя женщина, это ж надо так орать.

Вот уж не подумала бы, что он на такое способен.

— Дауно. Годкоу десять ужо, — пролепетала бабушка с характерным акцентом.

— Инсулин колем? — продолжает орать на ухо бабуле очень серьезный Марк Михайлович.

Забавно, еще четыре дня назад я не могла в мыслях называть его ни по отчеству, ни собственно Марком, а сейчас, смотря на него вот такого- язык не поворачивается обозвать его потаскуном или юбочником, он именно Марк Михайлович.