Семь снежинок на ладони

Эмилия в очередной раз проявила здравый смысл, чутко угадав, когда следует замолчать.

Мы неспешно пообедали. Я поинтересовался, чем жена занималась до обеда, но выяснилось, что мастерская беспокоила её больше, чем я. Это было вовсе не так интересно, как когда было наоборот.

После трапезы супруга милосердно предложила мне отдохнуть, потому что я «совсем бледный». Поиграть в больного было очень соблазнительно. Я представил, как Эмили будет вокруг меня порхать, спрашивать, чего я хочу, исполнять мои желания, и искушение стало почти непреодолимым.

Но я обещал!

К тому же мне никто не мешает сыграть в больного потом. Больного, который принёс себя в жертву во имя любви!

И теперь очень устал и весь страдает.

Можете начинать порхать, вот он я, лежу в ожидании…

…принёс себя в жертву любви и неотложным делам государственной важности! Так звучит представительнее.

– Дорогая Эмили, мне нужно закончить одно дело, и мы отправимся на наше чердачное свидание, – мечтательно улыбнулся я, поднимаясь.

– Дорогой Рауль, вы уверены, что в результате этого дела вы не получите дополнительных увечий? – В голосе жены звучали неопределимые нотки: то ли тревоги, то ли сарказма.

– Милая моя Эмилия, ни в коем случае!

* * *Теперь, после обеда и порции внимания, я был готов к общению с Эриком. На голодный желудок это была непосильная задача.

Пока я опускал ответ в королевский почтовик, в соседнем, из дворца, что-то стукнуло. Я открыл и обнаружил письмо от ноя Ёнклифа. Как поспешно неуважаемый ной реагирует на письма не его жены!

После нашего с Эмилией обсуждения по мотивам её письма я понял, что она хотела донести до несостоявшегося (к счастью) жениха.

«Уважаемая нэйра Эмилия», – начал он своё письмо, и я был вынужден признать, что воспитательные методы супруги действовали. «Очень оскорбительными показались мне ваши слова».