С любовью, Рома

Доктор хмыкнул и, как положено, выдал необходимые направления на исследования крови. Меня всегда поражало, сколько всего можно было узнать по десятку миллилитров алой жидкости. Например, вынести вердикт человеческой жизни.

Сдавать кровь я ненавидел. И дело тут было вовсе не в страхе: глупо было бы бояться вида крови в моём положении (мой священный ужас перед ней был куда глубже), вот чужие прикосновения, запах больничных кабинетов и сама атмосфера какой-то безысходности… ставили меня в тупик. Но я уже давно не был тем двенадцатилетним мальчишкой, который доводил медсестёр до слёз, поэтому с поставленной задачей я был вполне в состоянии справиться.

За результатами анализов полагалось прийти через пару дней, и вот здесь схема впервые дала сбой. Вместо привычного «Чего пришёл», Константин Сергеевич неожиданно велел:

— Присаживайся.

Когда у тебя с самого детства вся семья страдает грёбаной мнительностью, то волей-неволей становишься чувствительным к таким вот переменам.

— Ром, — начал Баринов будничном тоном, но я всё равно напрягся. — В целом анализы нормальные…

— Но? — перебил я его.

— Некоторые показатели пограничны. Лейкоциты, СОЭ, тромбоциты.

— И что это значит?

— Пока что ещё ничего. Вполне вероятно, обычный воспалительный процесс. Ты в последнее время не болел? Травм никаких не получал?

Отрицательно покачал головой, вроде как спокойно, а у самого пальцы судорожно сжались на подлокотниках кресла.

— Возможно, просто переболел чем-то бессимптомно.

На это у меня ушло больше недели. За это время я успел пройти все стадии горя в усечённом варианте. Поймите меня правильно. Все эти годы я привык жить в отрицании своего прошлого диагноза, оставив его далеко позади, вспоминая о нём якобы ради родителей. Так было проще. Так было не страшно. А тут бац… как удар по голове. Короче, мне было легче абстрагироваться от мира, закрывшись дома, аки Кощей Бессмертный.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И вот, сдав кровь во второй раз, я заставил себя выползти из своей скорлупы и хотя бы позвонить Соне. Ну а дальше всё знаете сами: её признание, мой загул в клубе, Москва, дорога домой.

Ах да, и письмо от Баринова, с моими вторичными результатами.

Единственным человеком, с кем я хотел — или умел — разговаривать на эту тему, была Соня.