Ромашка (СИ)

Движением руки затушила ночник и укрылась самым кончиком одеяла, рядом заворочался сильф.

""Столько шума от такого тщедушного…"" — в который раз подивилась несоответствию девушка и тоже начала вертеться.

— Ты мне весь сон спугнул, — со злостью произнесла она.

— Госпожа, постарайтесь сейчас не испугаться, я не хочу испытывать это снова. — С коротким смешком произнес Ван и девушка почувствовала, как он придвигается ближе под одеялом, и укрывает ее нормально, полностью, одновременно с этим прижимаясь и обнимая.

— Мы всего лишь спим, — все еще охрипшим голосом произнес сильф.

— Твоя кисточка…

— Что?

— Кисточка… — Тоже хрипло произнесла Нила, чувствуя, как коварная конечность пробирается по бедру к самому сокровенному, стирая заодно и решительность девушки.

Хвост сразу же был отдернут, но тут же мягко обвился вокруг ноги Нилы и успокоился.

— Иногда он слишком сам по себе, — извиняющимся и одновременно смешливым голосом прокомментировал поведение хвоста Ван.

Нила тоже засмеялась, не совсем понимая, как собственная конечность может не подчиняться. И постепенно расслабилась, ощущая надежность за своей спиной, легкий аромат тела Сильфа, несколько терпкий и одновременно со свежими травяными нотками, и странное успокоение.

И только одна мысль не давала покоя: как все воспримет Тэй.

На этот раз Нила пыталась игнорировать небольшие огоньки, что плясали вокруг, но их хаотическое движение настолько нервировало, что она сначала протянула руку, что поймать один, потом второй, и в итоге так увлеклась, что принялась бегать за верткими светящимися шариками.

Голос опять злобно хохотал, но едва Нила прикоснулась к фиолетовому, внезапно исчез и вместе с ним и все огоньки пропали в тумане.

Из тумана выползло более плотное щпальце и шлепнуло девушку по правой руке, от чего, с таким трудом пойманный, огонек выпал и скрылся.

— Брось каку! Фу, мерзкий какой, и как ты его только в руки взяла…

— Почему мерзкий? Очень красивый. И родной какой-то, что ли…

— Родной… В голове у этого ""родного"" только долг, а о чести и совести ему в детстве рассказать забыли.

— Так это все-таки люди?

— Люди… — В голосе зазвучала обреченность.