Реки не замерзают

на пропыленной

центральной площади забытого Богом Кизыл-Кая большой портрет

вождя-основоположника с тюбетейкой в руке и хитрым туркменским прищуром в

бородку… стройотряд… жара… тупые морды овец… пропахший красным перцем гарын из

вяленой баранины… синие мухи… Наконец нестерпимая боль в животе… больница на

две палаты, полупустая — в ней лишь два аксакала, высохшие как год не евшие

дромедары[1],

молчаливые до немоты, до подозрения в ампутации языков…

— Ничего, у нас

теперь врач, настоящий с дипломом, — успокаивала пожилая медсестра тетя Паша, —

Расим Газанфарович, неделю как приехал.

больницу не шел, разве что в Красноводск. Аппендицит-то твой ему удалить — что

барана зарезать. Чепухенция.

Тетя Паша

русская, в начале пятидесятых агитветрами занесло ее сюда аж с брянщины. Был и

почти что муж, но накануне свадьбы, подчинившись призывно-завораживающему зову

верблюдов, откочевал куда-то в пустыню. Она осталась. Теперь вот при больнице.

А Расим Газанфарович… Ох уж этот Расим Газанфарович — молодой, но уже толстый

как тюлень.

"Расим

Газанфарович ощупывал у больного живот, цокал языком, и, утирая набегающий на

глаза густой, как бульон догрома-чорба, пот, пялился в книгу. Учебник? От

коликов, но еще более от дурных предчувствий, Семен испуганно сжимался,

представляя какая она, смерть, в неполных двадцать годков? Расим Газанфарович

напрягал мозги, говорил что-то по-туркменски, потом по-русски, но тоже

непонятно.

годы? кому и что?) и еще о том, за сколько мог этот молодой туркменский эскулап

купить себе диплом? Расим Газанфарович стиснул в кулаке висящий на груди в

распахе халата треугольный амулет, так что пальцы побелели и наконец что-то

решил. ""Носящий дагдан[2]

не споткнется, — пробормотал на вполне внятном русском, — а споткнется — не

упадет"". Он отдал тете Паши распоряжение — по-русски, но опять

невразумительно.

операционном столе он вспомнил анекдот про Маресьева, — как прыгали вокруг того

врачи и пели ""давайте, давайте отрежем ему ноги!"", — вспомнил и чуть

не заплакал. ""Не надо"", — прошептал почти беззвучно, но осекся,

поймав на себе задумчивые взгляды двух молчаливых аксакалов, невесть зачем

припершихся в операционную. Расим Газанфарович видно в силу обычаев не смел их

вытурить.